«Не понимаю, что произошло…»
Ты спрашиваешь, кто там вдалеке
Мешает тишину тяжёлой ложкой?
Не понимаю, что произошло:
Вдруг вспыхнуло оконное стекло.
И влажной ночи пуховая шаль
Развеялась, и обнажилась даль.
Я осторожно вышел на крыльцо,
В морозный воздух окунул лицо:
Чернеют липы, воткнутые в снег.
И в мире только я есть человек.
«День вышел за пределы бытия…»
День вышел за пределы бытия.
Сломался ствол быстротекущей жизни.
Но воссияла аура моя,
И распахнулось небо над отчизной.
И вновь возник тот тёмно-красный звук —
Острей кинжала и нежнее ткани.
Разбилось сердце, выпавши из рук.
Но жив был тот, кто это знал заранее.
«Пристанут горе и беда…»
Пристанут горе и беда —
Дорога поведёт к обрыву,
Туда, где тёмная вода
Струится с шумом молчаливым.
Туда, где чайки вперебой
С волной плетут галдёж проворный.
Где пахнет нежностью болотной,
И влажен лиственный покой.
Туда, где время без следа
Растаяло с дымком счастливым.
И вот – не горе, не беда,
А лишь дорога над обрывом.
«Там, где собор – там умирает день…»
Там, где собор – там умирает день.
Там, где холмы – там розовеет небо.
Но ласточка не оставляет следа.
И тени не отбрасывает тень.
Я повис между ночью и днём
На мосту, разделяющем небо.
Только пропасть чернильная слева,
Только свет негасимый кругом.
…
Я повис между ночью и днём.
Глухая ночь. Просторы далеки.
Себя боится царственное слово.
Но вот созрело, падают оковы,
И слышен шум невидимой реки.
Почему не свернул ты с пути,
Почему не прислушался к звуку?
И теперь вот лелеешь разлуку,
И не знаешь страшнее тоски.
… Потому что свернул ты с пути.
«Мы прячем жизнь в тяжёлый кошелёк…»
Мы прячем жизнь в тяжёлый кошелёк
И, со слезами обнимая близких,
Прощаемся с привычным окруженьем.
А в сетке зрения чуть вздрагивает солнце.
Над домом занимается заря.
Горбатый день, пыхтя, мотает пряжу,
И две старушки, две соседских липы,
Как дань, несут мне жёлтые листочки.
«Я помню, что тогда цвела сирень…»
Я помню, что тогда цвела сирень
Вдоль улочки с ремесленным названьем.
День нарастал и полнился желаньем,
И воздух сыпал свет в густую тень.
Покой мужал, хоть ветер впопыхах
Ещё смещал и разводил предметы.
Сбывались сны и прочие приметы,
И кровь не проступала на руках.
И я был сыт прозреньем, как пророк;
Оно питало тело и бумагу;
Гоня усталость, пестуя отвагу,
Пространство заготавливая впрок.
Когда то было? Прошлою весной?
Минувшим летом? Краткое мгновенье!
Сухой озноб. Горячка вдохновенья.
И звук – нерасторжимый с тишиной.
«Если есть рука – то не нужно словo!»
Если есть рука – то не нужно словo!
И глаз – это яблоко из вселенной Редона —
Повисает в сетке между небом и небом.
О, обманчивая нежность поздней Гельвеции,
Зелёные лужайки, жёсткое недоверье…
Ещё немного, и надежда устанет.
Но идёт день, и растёт время,
Круглое время нового нетерпенья,
Потому что смерти нет,
А жизнь – сейчас. И мгновенна.
Другие стихи
Сын Перми
По реке Каме
бегают баржи.
По реке Сылве
сплавляют плоты.
А река Чусовая стоит на страже
своей собственной особой красоты.
Три реки в городе,
а ручейков-то сколько.
Холмов, оврагов —
не пересчитать.
Застревает молодость комком в горле.
Ну как тут не скажешь: e… твою мать!
Мужики шустрые,
на троих скинулись
Прячется за тучами
хмурый рассвет.
Пермь моя дремучая,
принимаешь сына что ль?
Отвечай, не раздумывая:
– да или нет?
Ханука
Мы много поработали,
И дел хороших сделали.
Нам Бог подарил Хануку —
Так будем же отдыхать.
На первый Шабат в Киселев,
Как только звёздочки высыплют,
Зажжём наш первый светильник
И поставим его на окно.
Пусть все видят и радуются,
Как нам хорошо живётся.
Пусть знают, что Бог нам позволил
Дожить до этого дня.
Моему дедушке
Маленькая Ханука
здравствуй, моя милая
пока ты ещё не кончилась
и масло светильное есть
и мы не сожгли всех свеч
пока ещё наши звёздочки
за тучами не попрятались
и снег согревает камни
нашего жития.
Пока ещё стены храма
не обвалились начисто
давайте возьмёмся за руки
и двинем по кругу в пляс.
Гои забыли про нас,
печи их не горят,
где завтра нас всех сожгут,
пока же мы отдохнём.
весело ночь проведём,
и Бога поблагодарим,
что дал до сегодня дожить.
и первый светильник зажег.
тот, что горит наверху.
Еврейские имена мальчиков:
Вова, Миша, Аркаша,
Ося, Лева, Серёжа
Боря и Исидор;
Нет Митя и Исидор.
Нет Толик и Исидор.
Давайте не будем спорить,
а согласимся со всем.
и поглядим за девочек,
здесь встречается всё,
кроме Анастасии.
А кто по вашему Тося?
Ну конечно же, Тося,
Тося, Надежда, Любовь.
Еврейские имена девочек:
Люба, Маша и Катя
Муся, Буся, и Дуся
Авдотья и Авигор.
Нет Лена и Авигор.
Нет Женя и Авигор.
К чему Вы всё это клоните
Что Вам у нас не нравится
Или хотите сказать —
Что больше евреев нет?
Совсем?
Слева направо
День за днем
Зажигаем светильник
Всего восемь числом
И пусть знают
И пусть чтят
Нас восемью восемь
И нет нам числа.
«Женским криком камни в реке сохнут…»
Земфире Кaрапетян
Женским криком камни в реке сохнут.
Вода замерзает.
В костре угольки гаснут.
Ночь.
По небесной тарелке пораскидало звёзды.
Комок шерсти отогревает сердце,
Словно зверь положил на это сердце свою тяжёлую лапу.
Слепое утро.
Новый день.
Смятая безмятежность.
Иерусалим
Опять невстреча.
Теплится рассвет.
В дороге дальней слово – «передышка»
важней тревоги, нетерпенья, спешки.
Я просыпаюсь и смотрю на небо
что розовеет над лотком пустыни.
Я слышу крик протяжный муэдзина,
Увы, и он не облегчит страданья:
что выпи крик, что вопли муэдзина,
что мускулистый шёпот фарисеев,
дымком встающий над стеною плача.
И город, что мой друг сравнил с мацою,
удавкой лжи обхлёстывает горло.
…
И Моисей не вышел из пустыни.
Размышления о Ван Гоге
Над ним издевались, кричали: «Эй ты, мазила,
Убирайся, покуда ты цел, туда – откуда приехал».
А он лепил по холсту – новый Мазаччо,
И на худом лице его, улыбкой паслось лихо.
Ему не хватало света в мягкой сырости фландрской.
В Париже тоже света нет – есть зависть и злоба.
Он рванул на юг, сухой от жары синей.
И в тоске полоснул себя бритвой – отрезал ухо.
Чем чернее небо – тем тоска жёстче.
Губы сушит пыль, и безумие – крàсно.
Спасения нет!
Арль, Ним…
Морем земля сжата.
Лодка на воде.
Жажда – страшнее смерти.
«девочка примеряет бюстгальтер…»
Девочка плачет – шарик улетел
Ее утешают, а шарик летит…
девочка примеряет бюстгальтер
на грудь ей
продавщица сачки набросила ловко
рвутся на волю соски
трепещут
ткань не пускает
смирению учится тело.
у женщины сиськи играют
рукой подправляет
не лифчик – одно загляденье
цвет мужику на потеху
выбирай любой —
белый кремовый красный…
(a хочешь возьми тёмно-синий).
грудь у старухи обвисла
аж до пупка
на фиг лифчик ей сдался
глаза у бедной слезятся;
ночью
коз загонять в стойло
своих ненасытных…
ей надо…
Помог бы прохожий!
География голоса
Как будет голос по-турецки – не знаю.
По-немецки голос – die Stimme; настрой и здоровье.
Трель соловья в концлагере.
Ночь. Во сне улыбаюсь.
Палачу забота: встал и поправил одеяльце.
Как на иврите голос – тоже не знаю.
По-французски голос – la voix. Круглый орешек.
Не смеётся только мужлан, деревенщина, простофиля.
Женщина на диване. Декарт. Задумчивая бесконечность.
По-итальянски голос – да знаю же, знаю:
Поцелуй в щеку – la voce. Хоть стой, хоть падай.
Удар под дых, голова закружилась, присел у дороги.
Куда ни глянь – море; море и горы,
горы и море сплошь – от Лигурии до Равенны.
Quióbole, que voz tienes4 – мурашки по коже.
От Иберии до Пуерто-Рико.
Паутина. Диеговы штучки.
Нет у Испании голоса – был, да высох.
Потеряла Испания голос в пыли на пути в Саламанку.
Баба голосит в голос,
Плач разрывает пространство.
Лето,
Мухи,
Пыль.
Жуткий голос. Крик.
Бескрайнее небо.
Степь бескрайная.
А где же люди?
Какие люди?
Где люди?
Собаки Измира
С самолёта видна мне земля
сухая
старая
вся в складках
в морщинах…
высохшая земля
и слепая.
но сколько любви
сколько неба
парус надежды на дальнем облачке жизни
белый.
еду на встречу с Гомером —
не опоздать бы!
Тяжело ступая
взбираюсь на Акрополь
старуха
космы рукой отогнала
что волны
плещет белье
развешивает его на верёвке.
инжир
недозрелый рвут озорливые внуки
племя молодое
но солнце!
сколько можно вынести солнца
год сто лет тысячу…
прищурился и там далеко на верёвочном горизонте
парусники один, два, много…
на север плывут ахейцы покорять непослушную Трою
дур5 иди дур иди дур иди дур иди дур иди…
Не Пенелопа – Клетемнестра
глаза проглядела, седая.
волосы вымыла
косой уложила
вышла на террасу —
где факел6?
на кухне нож ржавеет —
лук что ли им резать
муж не едет!
Tак и подохнешь,
за доченьку не отомстивши
и пошла назад в комнаты
сеть готовить.
Говори стих свой
кричи его что есть мочи
выплёвывай строчку с кровью
с соплями слюной блевотиной
успокойся.
Оближи языком жёлтые зубы
и снова кричи ори – авось услышат
море и песок
и снова безбрежное море Эгея.
Перерезали
греков
армян
евреев
по камню храмы с Акрополя порастаскали —
дома очаг поставить.
и вот теперь спят себе зла не ведая коротконогие турки.
В тюках у них
инжир
орех
изюм
гранаты
губы во сне свои сосут
липкие от рахат лукума.
Собаки Измира!
сколько их бродит вокруг агоры
воем и лаем своим ночь донимают
изнывая от голода
блох
днём от жаркого солнца
на высоких крепких ногах рыжие псины.
Старику глаза прокололи:
пой и ты – сука слепая,
потешай горстку туристов!
пусть думают – вот он наш, Гомер турецкий
пусть платят.
Ататюрк вездесущий /жестокий но справедливый /
и тебя обманули сыны твои, ласковые до крови…
Собаки Измира.
Смирна.
Бог разбросал по окрестным холмам
горсть деревень и приказал – жить им.
Жили!
Как жили: Милет! Эфес! Диодем! Пергамон золотоглавый!
жили на радость себе – богам в удивленье на зависть соседям.
дань собирали с колоний послушных и чтили богов.
Ныне.
Ныне не так! ныне богов не чтят; море /оно/ отступило.
земля спрятала лик свой в складках пыли /от стыда/ и ослепла.
Боги!
смойте же эту нечисть людскую
с их пророком!
с их дорогами с их кинжальной речью
с их жёнами детьми с их домами
с их кривоногим лукавством!
…
Арарат далеко. Ной умер.
Выпусти на волю свой стих.
Дай ему пожевать сено,
Похрустеть соломой,
Поикать вволю, побегать по травке, в пыли поваляться:
Осёл – твой стих.
Заблудился.
Забыл, что сказать хотел. Вот досада.
Срезая дорогу, от моря к дому шёл. Дом из камня.
Ржавел вечер. Пыль улеглась.
Тропинка допетлялась до того, что совсем пропала.
И тогда они вышли на меня, отойдя от дома, – четыре псины.
Пятая собака лежала, и вроде бы на меня не смотрела.
Ржавел раскалённый вечер. Пыль улеглась,
Но все ещё изнемогала.
Другая тропинка, цепляясь за колючки, невдалеке возникла.
Как до неё дойдёшь? Сжал в руке камень – и бросил:
Не помню как звали этого друга Артемиды,
Ну того, которого его же собаки и разорвали…
Где-то – трактор.
На бахче, как бочки, лежат и тоскуют дыни.
Опускаюсь на колени.
Ладонями упираюсь в землю.
Прижимаю к голове уши.
Оскаливаюсь и лаю:
Я тоже – собака Измира!
Я той же, вашей, сучьей породы!
Не признали? —
Лапами бьюсь, отбиваюсь,.
Все тело в крови от укусов:
Как бы вцепившись в меня,
Собаки мне горла не перегрызли.
Подожди… Что это? Сон?
или так наступает смерть,
ослепительная от правды…
или это я просто пересидел на солнце?
…
Путь домой. Нет! Не опоздал я!
Лодка поздней осенью
Болтается лодка
Около причала,
Справа – налево,
Слева – направо.
Кто эту лодку
Пригнал к причалу?
Привязал верёвкой,
А сам отчалил?
Никого нет.
Никто не подскажет.
Только низкое небо
Тучами мажет.
Только чёрный ворон
Важно гуляет,
И дождик холодный
Его не донимает.
На берегу липы
Собрались толпою
И судачат тихонько
Промеж собою.
Я на этой лодке
Улечу на небо
И забуду сразу
Где я был, где не был.
И забуду, сколько
И кому я должен,
Виноват ли в чём то
Или всё, как положено.
Прохудилась лодка —
Дырявое днище.
Глубокое озеро —
Утонешь – не сыщут.
На известие о внезапной болезни московского друга
Это работа.
Проснулся и слышу:
капает стих
(по капле
капает дождь
за окном).
Кран не закрыли.
Вода капает.
Из вены
капает кровь —
иглу забыли.
Капает жизнь.
Уходит
капля за каплей,
просто так:
Кап!
Кап!
Кап!
Не надо.
Постой.
Не капай.
Другой уходит – не ты!
Ты – это не я?
И начинается молчаливое…
Бори се не живот и смрт
Сохрани моего живота.
Свет. Тепло.
Ночью пекут хлеб.
К утру хлеб лежит на столе.
Окунаю лицо
В пахучую мякоть сна.
Бог!
Сохрани моего живота.
Милость. Любовь.
Добро? Нет добра.
Бога нет. Никого нет.
Встаю, открываю дверь
в холодный, без солнца, рассвет.
Дай мне солнца, рассвет!
Дай мне руку, Бог!
Сохрани моего живота…
Что? Не надо. Иди!
Разорви моего живота и жизнь.
Открываю глаза —
И от потолка аж до самого пола
пробегает солнечный лучик смешной и смелый:
«Я не боюсь смерти», —
так сказал мне друг прошлой весной, щурясь.
А теперь февраль.
У нас тает снег,
и друг умирает.
У нас февраль.
Снова выпал снег.
Друг умер.
«Он умер и не надо больше звонить – ты понял!
Не надо, или я начну орать». – Жена повесила трубку.
Вдова бросила трубку, а я остался.
Когда умер?
три часа назад?
тридцать три?
Или с тех пор прошло
тридцать лет и три года?
Друг умер, и мы его позабыли.
Его забыли!
Забыли тебя!
Нас всех успешно забыли!
Он теперь небось там, где-то,
забавляется торой.
доит козлов,
пьёт вино из ханукяна.
любит женщин…
Знаем мы, как же, Шагаловы эти проделки.
А что делать нам?
…
Так бывает в детстве:
Вдруг сорвавшись с веревки,
ведро падает в бездонный колодец.
Вокруг – лица.
Полдень. Небо – тоже колодец.
A ты стоишь, опустив руки, и не знаешь что делать.
Снова, как и сорок лет назад,
всё рядом и всё знакомо.
Белый снег.
Чёрная земля.
Низкое пасмурное небо.
Смешались прошлое, будущее и настоящее,
И страница перевёрнута.
Но нас здесь нет.
Подражание Гейне
За мною, как за улиткой,
тянется липкий след —
горячей любви к людям
которых давно нет.
Которые давно сгнили
в чёрной жирной земле,
но так и не узнали,
как их не хватает мне.
Старость
Попросил стихи
не приходить больше,
не мешать мне спать,
не заставлять сердце моё
биться:
тук-тук,
тук-тук.
Сколько можно!
Пригрозил:
не отстанете – лягу в больницу,
попрошу доктора
выскрести вас железной лопаткой.
И стало тихо:
тик-так,
тик-так…
Прислушался,
авось ещё что услышу —
ни хрена.
Ходит бессонница,
шаркая ногами,
стулья переставляет.
Что делать?
Встал.
Надел очки.
Раскрыл книгу
и читаю вслух:
«Жили-были старик со старухой
у самого синего моря».
Служебная часть речи
Бывает чёрною тоска,
печаль всегда светла.
Так нам советовал поэт —
мы следуем ему.
И с красотой, что мир спасёт,
знакомы тоже мы.
Ребёнок спит, и далека
звезда, и ночь вокруг.
Когда вернётся блудный сын,
отец уже умрёт.
Сосед приткнулся у ворот,
а дома больше нет.
Но если выпала судьба,
не подчиниться – грех.
Хотя смеётся тут один,
который всех умней.
Играет с бусами монах,
их чётками зовёт.
Подумал, не один ли чёрт,
нет, разница, наверно, есть.
И этот стих уже давно
ведь кто-то написал.
Запамятовал – где и как,
но точно помню – что.
Признание в любви
Alla domanda, porche lei scrive la poesia,
la poetessa Patricia Cavalli.
disse: «porche sona pigra è disordinata».8
– Ленива я и неряха, —
Ответила поэтесса
На чей-то вопрос из зала,
Зачем она пишет стихи.
– А я убоялся смерти,
Поэтому стал бандитом,
Киллером, если хотите,
И живу себе лучше всех.
– А я ненавижу мякоть
Земли; разрываю ей брюхо
И сею различные злаки.
Мой урожай хорош!
Какие странные люди —
Поэт, крестьянин, убийца.
Но мы ещё не спросили
Охотника и рыбака.
А ведь, и Бог, наверно,
Захочет сказать, почему он
Так любит людей и землю,
Что нету им мочи жить?
Да.
Пожалуйста.
Кто поможет мне написать стихотворение?
Данте?
Или римская поэтесса —
Патриция Кавалли.
Шестьдесят пять лет.
Мёртвые волосы
Опавшая грудь.
Смотрит в сторону.
Но голос:
«Le pigre divinità è la pigra sorte»9.
«К Вашей речи, я ещё не привык, – ей скажет
наш зарытый по пояс в землю и облизнёт губы.
Но речь Ваша пленяет мне слух и бодрит разум.
О, как полюбил я Вашей речи радостную усталость,
безалаберную нежность и прецемоло безразличья…
Перец на языке, и в прозрачных глазах слезинка.
Вы такая-такая-такая! Право, и выговорить не умею».
«Прецемоло» – по-итальянски петрушка, и ничего более.
А ты, мой друг, шёл бы спать
и голову людям не морочил, —
это нашему «полузарытому» мягко скажут.
А он: «Почему?
Не хочу.
За что?»
И «Nessun dorma».
Римская поэтесса Patricia Cavalli —
Лёгкая походка. Возраст неизвестен.
Пытливый взгляд. Остренькие груди.
Непослушную чёлку рукою со лба смахнула.
A голос…
Разговоры
Мне говорят:
– Вы знали Беллу Ахатовну Ахмадулину?
Отвечаю:
– Не знаю!
Не отстают:
– Ну всё-таки, ну скажите, ну ведь знали!
Осторожничаю.
Начинаю юлить. Кашляю в кулак:
– Может быть, – говорю, – чем чёрт не шутит.
И делаю вид, что изучаю какие-то мелкие ссылки.
Волнуются по новой:
– Керим Львович! Расскажите!
Мы Вам спасибо скажем.
– На спасибо далеко не уедешь, – говорю я молча,
а вслух отвечаю: – Дайте подумать.
Проходит некоторое время,
И я уже сам прошу слова. Лезу на сцену.
Начинаю говорить. Руки в карманах:
– Ну, знал я Беллу.
Если хотите, могу привести кой-какие детали…
Молчат. Им неинтересно.
Предлагают:
– Давайте поговорим на другую тему.
Поговорим, например, о том, какая сегодня погода.
И поговорили.
А что оставалось делать?
Странничество
На картине Иеронима Босха
Рыба по небу летит.
На рыбе сидят пассажиры
Они куда-то спешат.
Глядь – грешника за пипиську
Чёрт тащит щипцами в ад.
А кто-то готовит яичницу,
Но яйца еще в скорлупе.
Неподалёку женщина
Ложкой мешает суп.
К ней двое пристроились сзади
И жарят её вовсю.
На картине Иеронима Босха
Есть дерево-человек
Он к нам лицом повернулся,
А вокруг него чёрте что.
Кто-то катит наверх бочку,
Тому бы лишь на лесенку влезть
А третий сам с собой рассуждает
Не пойти ли ему спать?
На картине Иеронима Босха
Каждый занят делом своим
Но все-таки успевает
Подсматривать за другим.
На картине Иеронима Босха
Маленький, на птичьих ногах
Спешит убежать из картины.
Это, наверное, я.
«Есть стихи для бумаги…»
Есть стихи для бумаги.
Есть – для голоса.
Только их напечатать
Не удалось ещё.
Ни в журнале ни в книге,
Ни в форме граффити
Голосу тесно в одежде,
Он хочет выйти.
Пробежаться по клавишам
Звёздного леса,
Повыть с волками
На тающий месяц.
С ручьём потягаться,
По камням попрыгать
И вдруг исчезнуть —
Сорвавшись с обрыва
А утром проснуться,
С толпою слиться.
Пойти к заутренней
За всех помолиться
Заразить всех жизнью
Под личиной песни
То один пою я —
То поем вместе
Есть стихи для голоса.
Есть для бумаги.
Сколько их не печатай
им будет мало.
Хоть в журнале хоть в книжке
Хоть в школьной тетрадке
Пиши и печатай
В любом порядке.
Этот стих любит
Кувырканье строчек
Каркас рисунка
И игру в кости.
Его занимают
Таинственность смысла
Витиеватый почерк
И ход мысли
А людская масса
Его пугает
Он один умный
И сам это знает.
…
Есть стихи, для голоса,
И для бумаги
Только найти их…
Не хватает ума мне.
Так и живу между
Наковальней и молотом:
То голос рисую я,
То рисую голосом.
Лиственница
Пока жила,
Перед домом росла,
Никому не мешала,
В небо стволом двойным убегала,
Кому могла – помогала.
Время было.
Иголками, сучьями сухими сорила,
С птахами большим и малыми дружбу водила,
Белку старую шишками кормила,
С соседской сосной тоже дружила.
Разве мало?
Дом от дурного глаза охраняла,
Тенью всех нас своей прикрывала (от солнца),
Ласковой веткой в окно залезала,
А как-то утром сказку мне рассказала.
На ветру пела.
От непогоды защищалась, как умела,
И нас защищала.
Жить хотела.
Облетала к зиме, весной (опять) зеленела…
Вот и всё.
Лиственница пропала,
Долго жить приказала.
Срубили eё и делов мало.
…
От лишнего света темно стало.
Лиственницу срубили.
На дрова распилили.
Соседи дрова поделили.
Посмеялись, поговорили.
Косточки тем, кого не было, перемыли.
Порадовались, что светлее стало,
Что иголками сверху сыпать перестало.
И по домам разбежались люди:
Теперь им зимою теплее будет.
Я вернулся домой. Светло.
Я вернулся, а дома нет.
Лиственницы нет. Дом есть.
Пригорок теперь стоит пустой.
Все собрались и ждут,
Что же он скажет нам.
Он – это я. Кто все – не знаю, —
Птицы?
Белка?
Огородный плетень?
Закрыл лицо и к двери бегу.
Трус!
Трус!
Трус!
– Дятел в стену стучит.
Он будил меня по утрам,
По стволу выстукивал утро.
Что мне ему сказать?
По лестнице поднимусь – спущусь.
Что-то ищу.
Всё на месте:
Чашки в буфете,
Книжки на полке,
Подушки в стенном шкафу.
По комнате туда-сюда хожу.
В окно посмотреть боюсь.
Кто её срубил?
Как она умерла?
Куда её увезли?
Сумасшедший дятел опять стучит,
Или это в голове у меня стучит?
Или чирикают снегири:
Выходи!
Выходи!
Выходи!
Посмотри, что ты наделал.
Что?
Дерево срубили, которое нам приют и пищу давало,
От людей чужих оберегало,
От палящего солнца прикрывало…
От шума и суеты спасало.
Что!..
Стоят горы по ту сторону долины
И смотрят на меня, запорошённые снегом.
Молча.
Она хотела дом задушить своими корнями, – мне говорят.
Она хотела всех обнять и в небо унести, – я говорю.
Да что после драки руками махать.
Лиственницы не воскресить. Айда гулять!
Вернёмся – посадим айву.
В комнате шум и шорох – что?
Залетела синица в раскрытое окно,
Мечется, бьётся у потолка,
Но выхода не находит никак.
По столу на кухне прыгают воробьи,
Клюют крошки и дерутся они;
Зяблик ложечкой чайной дребезжит,
Пить просит или просто глядит.
И сороки-воровки тут как тут,
В буфет забрались и посуду бьют.
Протираю глаза – откуда их столько?
По ковру важно гуляет сойка.
За ней скачут резвые грачи.
Синиц не одна, а уже целых три,
И ещё летят. Затеяли склоку.
Меня они не боятся нисколько.
Понемногу во мне раздраженье растёт:
Ночь на дворе, а тут этот слёт.
Не слёт, голубчик, – суд идёт.
Птичий народ собрался и ждёт,
Пока судья обвиненье прочтёт,
Точнее прокаркает – ворону ждут,
Как появится – сразу начнут.
Вот ворона прилетела.
На высокую лампу села.
Всех по очереди оглядела.
Очки нацепила,
Тишины у присутствующих попросила.
И вмиг прекратился шум и гам,
Притихли птицы по своим углам.
Холодком пахнуло мне по спине,
Чувствую: не сдобровать мне.
Один дятел на моей стороне,
Но что он умеет – стучать по стене?
Не лучше ль признаться в чужой вине?
Присяжные – кто? Шустрые стрижи,
Поди попробуй им докажи,
Что ты просто так себе жил,
Когда мог – пел,
Когда хотел – грешил,
А не то плясал себе, как умел.
Что не ты лиственницу
Убить велел.
Каркает ворона
До хрипоты,
Одобрением полнятся
Птичьи ряды…
Две моих вины
Тянут на дно,
Никто не поможет,
Никто не спасёт.
Утро. Выводят меня силком
И перед домом сажают на холм.
Здесь раньше лиственница росла,
А теперь только ветер. Такие дела.
В воздухе стало от пернатых темно,
Галдят и носятся, а мне всё равно.
Где-то они соловья нашли,
На почётное место его привели.
Пусть всё решает соловей —
Он мудрая пташка, ему видней.
Пощебетали.
Поскрипели, поворковали,
Покаркали, повздыхали,
Почирикали, посвистели
Всем народом птичьим
что-то спели.
Не успел оглянуться —
… до костей раздели.
Приговор привели в исполненье
И улетели.
M.A.
В ноябре короче дни,
Спи, Мариночка, усни.
Гаснут дальние огни,
Дети спят, и ты засни,
Дети спят глубоким сном,
Их оберегает дом,
Дом, в котором мы живём,
Старый лиственничный дом.
Где-то шум и города.
Люди ходят кто куда,
Не ложатся никогда —
Это тяжкая беда.
Где-то шум – а здесь покой;
Лес склонился над рекой,
Звёзды водят хоровод,
В небе облачко плывёт.
Свет в окошке запотел,
И в шкафу сверчок запел,
Ставень скрипнул о придел,
Видно, ангел пролетел.
Спи, Марина. В эти дни
Бог вершит дела свои,
Всё уходит на покой,
Пахнет снегом и зимой.
Засранец (Автопортрет)
Засрал!
закакал друзей
знакомых
несуществующих родственников
электронную почту
затопил говном весь город,
как Пантагрюэль,
который, затопив Париж своей ссакой,
затянул гульфик,
и пока люди фыркали и отдувались
и никак не могли понять причины
такого зловонного наводненья,
принялся хохотать и пердеть себе в поднебесье,
Но вернёмся к нашему засранцу.
Как случилось,
что такая лапочка, красавчик
подающий надежды поэт,
ублажатель немолодых дам
в буклях, в мехах,
с вставными челюстями,
с отчествами,
с «просим на чашечку чая»,
превратился в такого говнюка…
И ведь не только старухи,
а и другие, вполне порядочные люди, от него страдали
до тех пор, пока посоветовавшись, не решили – Хватит!
долго терпели мы этого
растлителя отношений
каннибала дружбы
убийцу желания помочь ближнему (в разумных пределах).
пора убрать его
удалить
изолировать (от общества)
посадить в клетку.
и прикрыть эту клетку шерстяным одеялом.
пусть он там помолчит в духоте-темноте.
пусть помучается
пусть попереживает.
Сказали – сделали и ушли.
«Кого интересует переводчик…»
Кого интересует переводчик,
если поэт – (сам по себе) уже и есть переводчик Бога.
Если Борхес и Лорка —
всего лишь два полюса
на острие одного и того же звука.
Говорят, что Гомер ослеп
оттого что он больше не хотел плакать.
Он-то и петь больше не хотел:
ему бы сидеть молча
да перебирать (в темноте)
невидимые струны.
Размышление
Кто пишет стихи? – дети,
Влюблённые и старики.
Бабушки на завалинке
Уже не пишут стихи.
Хотя сегодня и бабушка
На короткой ноге с компьютером
Вон одна пропорхнула, такая, —
А ей под семьдесят лет.
Вернёмся к стихам, я думаю,
Они нам жить помогают.
Они придают значенье
Важным для нас вещам.
Ещё стихи помогают
Не приходить в отчаянье,
И если не пишут их бабушки,
То пишут вовсю старики.
Старикам тяжело приходится
В дни поголовного равенства.
Давайте ж из чувства ответственности.
Хотя бы послушаем их.
И снова к стихам – я думаю
Что мы мало их ценим.
А некоторые люди даже
Относят их к пустякам,
Что уж совсем неправильно:
Помните, как на войне
Нам стихи по душе пришлись…
Вернёмся к стихам – я думаю
Поэты пишут стихи,
И в основном от этого
Нам удаётся жить.
При этом трудно ответить
На вопрос сколько же требуется
Поэтов. То их много, то мало.
А то вдруг их нету совсем.
Жизнь прекрасна
Я люблю Москву в сентябре
а Цюрих в июле
когда в городе цветут липы
и от запаха цветов во рту сладко.
Я люблю Петербург в ноябре,
а Ташкент тоже в июле
когда перехватывает дух
и от жары заикается сердце.
Я выбираюсь из оврага,
исколотый шиповником, весь в репее
пятьдесят лет тому назад
по пути от Чорсу
к пыльному Бешагачу.
Я люблю жить
весной!
Зимой!
Летом!
Я люблю осень.
Я сижу на террасе где-нибудь, в Равелло
и лениво смотрю в даль, перебирая мысли.
Думаю то о Софи Лорен,
то о незадачливой судьбе императора Адриана:
оба здесь жили, у моря.
Я – еврейский мальчик в Нью Йорке,
Чистильщик ботинок. Сотне гоев
Я штиблеты сегодня надраил.
Вытираю пот тыльной стороной ладони (со лба)
собираю манатки:
Вечер! Жизнь прекрасна!
Жизнь дарует нам радость!
Я – властелин мира!
Отталкиваюсь обеими руками
от верхушки ореха.
отталкиваюсь от рыжей горы
от крыш деревянных домов,
разбросанных там и сям по долине;
улетаю глазами в небо
на поиск —
облака
пушинки
нирваны
кто я?
улитка без дома?
мучная бабочка
в фиолетовом мареве пахучей лаванды?
толстый червяк в куске чернозёма?
навоза оплеуха
на сковородке дороги?
…
иду себе, переваливаясь с ноги на ногу,
и бодаюсь с небом.
Начало осени
В природе намечается смена
декораций
администраций
формы и содержания
небо обложено тучами
как стальной ватой
хмурятся горы
горизонт близок
деловито снуёт красный вертолётик
перенося на канате
то коров
то дома
то выкорчеванные деревья
а иногда вертолёт перетаскивает жизнь
чью-то
с одного места на другое
по кусочкам.
Питер в Ноябре
А. Барзаху
из слова кирха выпала буква
светлый дождь
оттеняет прелесть
сумасшедшего дома из тёмного серого камня
оловянное небо
не выбраться
не спастись
и даже шум времени
нам не слышен.
Стансы
Это какая улица…
я мало что знаю
а то что знаю
давно растратил
новое знание не даётся
перешёл на fastfood
выходит дешевле
каждое слово
прежде чем сказать
проверяю на прочность
стучу по нему пальцем
смотрю на свет
не прохудилось
мысли эти
употребляю только по праздникам,
да и то редко
а тут прибежал соседский мальчишка
запыхался
вспотел
кричит
идите скорее!
в Гугле дают Блюмберга, Ленина и Паскаля
завтра – день Лао Цзы
на следующей неделе обещали – немцев,
можно брать по отдельности
можно в связкe.
я рассердился
закрыл дверь
но через полчаса высунул голову в форточку
эй Коля!
не в службу а в дружбу
не знаешь по чем у них килограмм Барзаха
Я навсегда не научился петь
По новой разучился рисовать
Ненужная как плеть висит рука
Я не умею думать и мечтать.
А этой ночью снится мне стишок
Он струйкою пи-пи течет в горшок.
Пописаю, и снова на бочок:
Сон досмотреть, на озеро смотать
С сестрой поцапаться, уроки прогулять
…
Мне столько надо до утра успеть —
Я навсегда не научился петь.
Судьбы людские —
Женские имена:
Надя, Марина и Аня,
Муся и Лина,
Василиса – премудрая…
Хватит!
В небе звезда.
По серебряной змейке реки
оленья упряжка
пробирается своим ходом
От монгольских степей
До Ледовитого океана
В поисках исчезнувшего хазарского ханства —
Иерусалим в Биробиджане.
Пахан и провидец
Прокуренным пальцем
Тычет в прожжённую карту:
в те времена
китайцы еще не выбрили тундры
не порубили тайги
подкова – Сибирь
в небо щетинилась лесом,
и каким!
океаны и речки
по лицу стекающий пот
страха и жалости
чем вам не повесть
человеческой жизни
Чевенгур человеческой жизни
наугад
подбираю слова
наугад
заношу их на скрижаль
скорбя, заикаясь, и пятясь
молчанием тут не поможешь
не поможешь молчанием делу
но кто нас спасёт
кто баюкая сном засластит
беспокойство тайги
напев соловья
волосатое тело земли – степь.
—
степь и песню
оставьте земле
«Неожиданная весна в январе…»
Неожиданная весна в январе,
как предчувствие смерти.
Во дворе расцветает японская вишня,
и соседский мальчишка
с ранцем на спине
перебегает дорогу.
Из тумана выскочив,
красный трамвай
подбирает
еще непроснувшихся,
едущих на работу людей
и по новой тает в тумане.
Выпрямляется день…
Сколько жизни,
утекло
за эти двадцать,
тридцать,
сорок лет на чужбине…
Чужбина в тебе!
Неожиданная весна в январе.
Альпийский городок.
Предвкушение смерти.
«Перенесём крики детей…»
Перенесём крики детей
подальше от дома —
из сада на улицу:
в шум машин,
в грохот повозок,
в храп лошадей.
Туда – под визг трамвайных колёс,
в недоверчивый ропот толпы…
Набегает волна.
Разрастается день.
Дайте пройти,
уступите место живущим,
мы тоже хотим!
Позвольте ж и нам
из ковшика жизни
водицы живой испить.
Водицы
– не смешите,
Испить, как же
… живой.