– А это очень трудно, должно быть, играть на сцене? – робко осведомилась Лиза, решившаяся наконец задать первый вопрос своим новым знакомым.
– О нет, – поспешила её успокоить Марианна, – совсем нет. Надо только хорошенько сперва подготовиться и выучить свою роль по тетрадке, то есть те слова, которые говорит лицо, изображаемое тобою, и конец фразы того лица, которое говорит с тобою по ходу пьесы, чтобы ты знала, когда тебе надо самой вступить в разговор. Впрочем, ты не беспокойся, всё это тебе объяснит режиссёр.
– Кто? – переспросила Лиза.
– Режиссёр – это наш учитель, – вмешался в разговор брат Марианны Витя, или Виталий, как его называли по театру. – Режиссёр показывает нам, как играть и что делать на сцене. Иными словами, он «ставит пьесы», как говорится по-театральному.
– А режиссёр очень строгий? – робко осведомилась Лиза.
– Очень, – подхватили в один голос Пика и Ника и ещё кто-то из детей.
– Он кричит на нас всех ужасно, когда мы бываем ленивы и бестолковы. Иногда сажает в «тёмную», где теперь сидит наказанная Мэри, – поясняла Марианна своей новой подруге. – Не кричит он только на Павлика да на Валю, потому что они с Павликом считаются малышами и играют самые крохотные роли или просто без слов изображают ангелов на сцене. Ты не знаешь малютки Вали? Вот она.
И Марианна поманила к себе крошечную девочку одного роста с Павликом, такую же прелестную, румяненькую и белокурую, как и он.
– Вот наша Валя, или, как её называют, мадемуазель Валерия, – сказала она, целуя малютку. – Не правда ли, как она мила?
Валя улыбнулась Лизе и потом, отойдя в сторонку, стала самым серьёзным образом помогать Павлику уплетать пастилу. Дети были очень дружны и не разлучались друг с другом ни на минуту.
В какой-нибудь час времени Лиза познакомилась со всею труппою. Все дети понравились ей, кроме Мэри, сидевшей в тёмной комнате, да ещё одной девочки, которую звали Катя – а в кружке Кэт, – державшейся в стороне от других и показавшейся ей очень важной и гордой. Зато один высокий, почти взрослый мальчик лет пятнадцати-шестнадцати сразу привлёк к себе её сердечко своим грустным и добрым видом. Мальчика этого звали Володей. Остальные дети говорили ему «вы», потому что он был много старше их всех. Бедный Володя был калека и упирался согнутым коленом одной ноги на деревяшку. У него было кроткое, болезненное личико, и он казался удивительно привлекательным.
– Как же он может играть без ноги? – с сочувствием глядя на убогого юношу, спросила Лиза у кого-то из своих новых друзей.
– Он не играет. Ведь нельзя же играть на сцене, опираясь на деревяшку, – пояснил ей Витя. – Он сидит в будке впереди сцены и подсказывает нам шёпотом то, что надо говорить каждому из нас в пьесе. Он у нас суфлёр, то есть подсказчик. Когда он сидит в будке, то уж никогда никто из нас не может ошибиться.
– А если вы ошибаетесь, – спросила Лиза, – вас наказывают?
– О да, если зазеваешься и позабудешь, что наступила твоя очередь говорить, или просто нетвёрдо выучишь роль и спутаешься, – с увлечением объяснял мальчик, – господин Томин, наш режиссёр, нам этого не прощает. Нас сажают за это в «тёмную» и оставляют без обеда. Это очень неприятно.
– А Мэри выпустят сегодня? – робко спросила Лиза.
– Конечно, потому что она должна вечером играть. Тебя, наверное, наш директор возьмёт сегодня в театр, чтобы ты видела, как мы играем.
– Интересно, узнаешь ли ты меня, каким я буду вечером на сцене, – засмеялся Витя, лукаво подмигивая своим друзьям.
– А каким же вы будете? – полюбопытствовала Лиза.
– Я буду волшебником, – важно сказал Витя.
– Волшебником? – спросила с удивлением Лиза.
– Вот смешная девочка, – захохотал Витя, – не думаешь ли ты, что мы играем в театре в наших домашних костюмах? Слушай, я тебе расскажу…
Но Вите не суждено было рассказать то, что он хотел. Раздался звонок, призывающий детей к обеду, и появившаяся с колокольчиком в руках мадемуазель Люси повела их всех в большую, просторную столовую, находившуюся по соседству с классной.
Глава XПирожки. Матрёна в роли Прекрасного королевича
– Суп с пирожками, суп с пирожками! – весело вскричал Павлик и захлопал в ладоши, как только дети вошли в столовую с большим, уже накрытым столом, помещавшимся посредине комнаты.
– И пирожки-то с мясом, Мэрины любимые, – заметила Марианна.
– Ах, бедная Мэри, не знала она, что сегодня будет за обедом, а то бы уж, наверное, повела себя иначе, – сокрушённо произнесла малютка Валя, во всех видевшая всё только хорошее и приятное.
– Ну, есть кого жалеть – Мэри! – сердито произнесла высокая девочка, которую звали Алей Большою. – Вам ли не попадало от неё? А вы ещё жалеете несносную девчонку. Очень нужно! Я вот очень рада, что её наказали: будет, по крайней мере, долго помнить и вести себя прилично.
– Какая ты недобрая, Аля, – с укором произнесла красивая голубоглазая девочка с белокурой косой, которую Лиза не заметила раньше. – Ты знаешь, что Мэри сидит голодная в «тёмной» и до завтрашнего утра ничего не получит. И ты можешь так спокойно отнестись к несчастью твоей подруги?
– Мэри – не моя подруга. Она – злючка, и мы все её терпеть не можем, – оправдывалась Аля Большая.
– Да и я не люблю её, – подтвердила Роза, – а всё-таки нельзя её не пожалеть. И я уверена, что все вы жалеете её и только из скромности не хотите в этом признаться. Поэтому я предлагаю всем: кто хочет дать один из своих двух пирожков для Мэри? Мы соберём их и снесём ей в «тёмную», чтобы она могла поесть.
– Но нам попадёт от Анны Петровны, – опасливо проговорила Валя. – Ведь нам строго-настрого запрещено туда ходить.
– Мы и не пойдём, а пошлём Павлика, ему уж никогда не попадёт от матери, – нашлась находчивая Роза. – Павлик, Павлик, – обратилась она к мальчику, – ты снесёшь пирожки Мэри? Не правда ли, дружок?
– Конечно, снесу, – согласился без малейшего колебания мальчик, – только скажите ей, чтобы она не вздумала трясти меня снова, а то у меня, наверное, уж оторвётся от этого голова.
– Хорошо, хорошо, она не посмеет тебя тронуть, – вскричала Марианна, – с тобой пойдёт кто-нибудь из больших мальчиков, хоть Костя Корелин… Ты пойдёшь проводить Павлика в «тёмную» к Мэри, Костя?
– Удивительные эти девочки! – произнёс, пожимая плечами, смугленький Корелин. – Как они распоряжаются чужой жизнью. Ну, представьте вы себе, я послушаюсь вас и пойду с пирогами к Мэри. А Мэри-то злющая-презлющая, а теперь от голода стала, конечно, ещё злее. Ну, съест она пироги, съест Павлика, потому что он толстый и вкусный, как сдобная булочка, ну а потом и меня проглотит, как проглотил волк Красную Шапочку, а мне ведь вечером королевича играть надо. И заменить меня некому, потому что Мэри такая большая, что ей другого королевича под рост не подберёшь. Нет, уж лучше пусть Медвежонок идёт к Мэри с пирогами. Ему, по крайней мере, играть не надо сегодня.
Костя говорил всё это самым спокойным тоном, с аппетитом уничтожая кусок жареного мяса. Дети поминутно фыркали от смеха, слушая его, и закрывались салфетками, так как им строго запрещалось смеяться за обедом. Мадемуазель Люси сидела за отдельным столом и издали наблюдала за вверенным ей маленьким стадом. Она, казалось, и не подозревала о новой затее своих шалунов.
– Ах, вот что, – без малейшей улыбки продолжал между тем, как бы спохватившись, Костя (он умел говорить самые смешные вещи, оставаясь всё время серьёзным), – пожалуй, извольте, я отнесу пирожки Мэри: если она съест меня, то найдётся лицо, которое может сыграть за меня сегодня прекрасного королевича.
– Кто же? – вырвалось разом из уст нескольких детей.
– Кто? Костенька, миленький, скажи кто? – приставала к нему малютка Валя.
– Как же, – поддразнивал их Костя, – так я вам и скажу! Ишь какие ловкие!
– Ну, Костенька, ну, Корелинька, милый, скажи, – не унималась детвора, заглядывая в глаза мальчику.
– Нет, отгадайте сами, – продолжал поддразнивать Костя, всё больше и больше разжигая общее любопытство.
– Мы не можем, мы не знаем, – раздавалось со всех сторон.
– Ну а как вы думаете?
– Мы ничего не думаем! Ах, скажи, пожалуйста, поскорее. Не мучь нас!
Но Костя и не подумал торопиться. Он обвёл торжествующими глазами весь стол и, с минуту помолчав для пущей важности, громко пропищал тоненьким голоском:
– Наша кухарка Матрёна. Прекрасного королевича изобразит сегодня она, а я, так и быть, пойду вместе с пирожками на жаркое Мэри.
Не успел ещё Костя докончить своей фразы, как все дети дружно прыснули со смеху.
Дело в том, что Матрёна, кухарка господина Сатина, вечно грязная, засаленная, в подоткнутом платье, с глупым, постоянно добродушно ухмыляющимся лицом, должна была очень мало подходить к роли прекрасного королевича, предназначаемой ей Костей. Дети очень живо представили себе толстую, грязную Матрёну в бархатном камзоле и шапке с пером, в кружевном жабо, со щегольскими туфельками на громадных ногах, всегда обутых в высокие козловые башмаки[2], и залились неудержимым громким смехом.
– Ишь, бесстыдник, что выдумал-то, – ухмыляясь необыкновенно добродушной и глуповатой улыбкой, говорила, грозя пальцем Косте, прислуживавшая детям у стола Матрёна.
– Ничего, Матрёна, ты не волнуйся только, – не унимался маленький шалун, – я с тобою живо всю роль пройду после обеда. Ты только выучись становиться на одно колено, прижимать руку к сердцу и говорить: «Наконец-то, прекрасная принцесса, я нашёл вас! Этот башмачок принадлежит вам». И надень башмачок на ногу Мэри, только осторожно, потому что у неё мозоли и если ты ей сделаешь больно, то она ущипнёт тебя так, что ты закричишь «караул» на весь театр.
– Ишь ты, выдумщик какой, – продолжала добродушно негодовать Матрёна, не переставая, однако, улыбаться во весь рот. – Вот погоди ты у меня! Директорше пожалюсь, живо усмиришься.