– Ах, Матрёна, ты не годишься, я вижу, для роли королевича, – с притворной грустью произнёс Костя, в то время как остальные дети, пользуясь уходом из столовой мадемуазель Люси, так и покатывались со смеху. – Ну, сама только посуди, какой же королевич будет говорить «ишь ты» и «пожалюсь».
– Да ну тебя совсем, насмешник! – рассердилась наконец по-настоящему Матрёна и, гремя тарелками, ножами и вилками, понеслась к себе в кухню.
Во всё время обеда Лиза не принимала участия в общем оживлении. Она, наголодавшаяся и натерпевшаяся за последнее время нужды, с удовольствием ела всё, что ей предназначалось. Простой суп с лапшой и жареное мясо ей, не видавшей за эти дни ничего, кроме корок чёрствого хлеба, показались необыкновенными, чуть не царскими яствами.
Глава XIЗаключённая
После обеда Павлик с грудой пирожков, завёрнутых в салфетку, сопровождаемый Костей Корелиным, направился в «тёмную» к Мэри.
– Костя, голубчик, дай мне проститься с тобою. Ты уже больше не вернёшься обратно, чует моё сердце! – с притворным плачем воскликнул Витя. – Корелинька, мой чумазенький, обнимемся и поцелуемся в последний раз!
– Корелин, милушка, – подхватила весёлая хохотунья Мими, – изволь тебя хоть сахарком посыпать, а то ты далеко не вкусное блюдо для бедной Мэри.
– Ничего, она не заметит вкуса, а проглотит целиком, – отшутился Костя, направляясь в «тёмную».
Дверь «тёмной», куда сажали детей за их провинности, запиралась снаружи, и потому Косте и Павлику не стоило никакого труда попасть туда. Лишь только они вошли, Павлик приблизился к Мэри и сказал, насколько мог ласково и добродушно:
– Все наши посылают тебе пирожков, Мэри, зная, что ты сидишь голодная… кушай на здоровье.
Но девочка с сердцем оттолкнула от себя мальчика и крикнула сердито:
– Убирайся от меня! Из-за тебя я наказана и сижу без обеда, и нечего тебе теперь угощать меня твоими гадкими пирожками!
– Ах, Мэри, – жалобно протянул мальчик, – ты попробуй только хоть один пирожок и увидишь, что они вовсе не гадкие, а очень вкусные.
Павлику и не надо было расхваливать пирожки: Мэри знала это и без него. На голодный желудок они представлялись ей чудесным лакомством, но она не могла побороть своего гнева на мальчика, считая его виновником своего несчастья, и продолжала сидеть, не двигаясь с места, глядя на обоих мальчиков взглядом затравленного волчонка.
Павлику стало бесконечно жаль Мэри. Он, казалось, совсем позабыл о том, что она обидела его так сильно, ему только ужасно хотелось в настоящую минуту, чтобы голодная Мэри отведала его пирожков и хотя бы чуточку утолила ими свой голод. Поэтому он ещё ближе подвинулся к ней и сказал ещё ласковее прежнего:
– Мэричка, не сердись на меня, пожалуйста, покушай, а то я сейчас заплачу.
– Нет, уж не плачь, пожалуйста, – злобно рассмеялась Мэри, – а то опять всех разошлют по аптекам и лавкам, а меня ещё вдвое дольше продержат в «тёмной». – И, окончательно выйдя из себя, она закричала в гневе: – Зачем вы пришли ко мне сюда? Разве я звала вас с вашими непрошеными утешениями? Очень нужны мне ваши гадкие пироги! Не надо мне их! Оставьте меня в покое! Убирайтесь! Я вас ненавижу всех, слышите ли – всех вас ненавижу!
– Слышим, не глухие, можешь не кричать и не надсаживать горла, тебе оно ещё понадобится для сегодняшнего спектакля, – спокойно и строго проговорил Костя. – Ну, Павлик, – обратился он к своему маленькому товарищу, – нам с тобой здесь нечего делать. Оставим пирожки развенчанной принцессе и пойдём, брат, восвояси. – И с этими словами оба мальчика вышли из «тёмной», закрыли дверь, щёлкнув задвижкой, и оставили Мэри в прежней темноте и одиночестве.
– А, так-то, – задыхаясь от злости, прошептала она. – Я развенчанная принцесса? Хорошо же! И все эти насмешки мне приходится выносить из-за скверной пришлой девчонки, которую я знать не знаю и не хочу. И что в ней особенного нашёл Павел Иванович? Рваная, жалкая нищенка с дырявыми сапогами! Разве она может быть принцессой или царевной? И какая она принцесса? Она просто жалкий, ощипанный цыплёнок. Даже Золушку, и ту она не сумеет изобразить. Я в этом уверена. И куда ей тягаться со мною, всё равно не дотянется никогда. – И Мэри злорадно рассмеялась.
Но скоро смех её сменился слезами. Какой-то внутренний голос говорил ей, что Лиза умна, прилежна, кротка и послушна и, уж конечно, все её полюбят.
– А если так, – вскричала Мэри в новом приступе гнева, – то я припомню тебе всё, что ты мне причинила невольно, дурная, скверная девчонка!
И, бросившись на пол «тёмной», Мэри заколотила ногами об его доски и заревела на весь дом громкими, злыми, отчаянными слезами.
Глава XIIЛиза узнаёт много нового и интересного
Ровно в семь часов за детьми приехали три наёмные шестиместные кареты, чтобы везти их в театр. К этому времени вернулись и Павел Иванович со своей супругой и выпустили Мэри, отсидевшую свой срок наказания в «тёмной».
В то время как все дети в обществе мадемуазель Люси, хозяев и хромого суфлёра вышли на подъезд[3], к ним присоединился ещё один член труппы – Григорий Григорьевич Томин, режиссёр детского кружка господина Сатина.
– Ну-ну, торопитесь, нечего зевать по сторонам, – строго покрикивал он на замешкавшихся на подъезде детей. – Мэри Ведрина, – обратился он к девочке, пристально всматриваясь в её лицо, – что это у вас за подушки вместо глаз? Опять, очевидно, изволили капризничать да плакать? И когда-то вы переменитесь?.. A-а, новенькая, – остановился он глазами на Лизе. – Как тебя зовут, дитя моё?
– Лиза, – произнесла та, робко взглядывая на его бритое, смуглое лицо и живые, быстро бегающие чёрные глаза.
– Этого не может быть, – резко оборвал он девочку, – ты не можешь называться Лизой, по крайней мере в театре. Это имя слишком просто для того, чтобы помещать его в афишах и программах.
– Ах, простите, пожалуйста, – вдруг неожиданно спохватилась Лиза, вспомнив, что ей дано другое имя, – простите, пожалуйста, я позабыла, что меня здесь назвали Эльзой.
– Ну, это другое дело. Эльза звучит много красивее, – смягчился господин Томин. – Пожалуйста, не забывай его в другой раз; дома и у родных тебя могут называть как хочешь, хоть Февроньей и Агашкой, но на сцене ты Эльза. Слышишь? Эльза – и прошу этого не забывать.
– Нет, не забуду, – прошептала Лиза покорно, сконфуженная за свою беспамятность.
Кареты, наполненные детьми, ехали около получаса по ярко освещённым улицам города и наконец остановились у большого здания с колоннами и высокими электрическими фонарями у входа.
– Это и есть театр, – произнёс Витя, сидевший подле Лизы в карете. – Выходи.
Вместе с остальными детьми Лиза вошла в прихожую театра, поднялась по какой-то узкой лестнице наверх и очутилась на сцене между искусственными кустами и деревьями, перед картонным дворцом, мастерски сделанным, как настоящий.
– Ну, марш одеваться! Живо! – командовал неутомимый Григорий Григорьевич, и мигом все пятнадцать детей куда-то разбежались и исчезли.
Потом уже Лиза поняла, что они разошлись по тем уютным маленьким комнатам, которые назывались уборными и где дети одевались, приготовляясь к выходу на сцену.
– А ты что тут делаешь одна? – послышался за спиной Лизы знакомый голос.
Девочка живо обернулась и увидела добродушно улыбающееся лицо директора.
– Пойдём-ка за мною, – сказал он, – только постой немного, тебе надо чуточку переодеться, – и, подняв голову кверху, он стал кричать, приложив руку в виде трубочки к губам: – Мальвина Петровна, Мальвина Петровна, сойдите на сцену, возьмите девочку, переоденьте её во что-нибудь светлое и приведите ко мне в директорскую ложу.
– Слушаюсь, Павел Иванович, – послышалось в ответ откуда-то сверху, и через минуту седая, низенького роста старушка спустилась по витой лестнице с висячего прямо над головою Лизы балкончика.
Старушка кивнула головою девочке и велела ей идти за собою.
В маленькой уютной комнатке второго этажа, куда Лиза попала по той же лестнице и через тот же висячий балкончик, стояли большое зеркало перед туалетным столиком, диван и рукомойник. Старушка велела Лизе сбросить своё старенькое, заплатанное во многих местах платье и сапоги и, порывшись в большой корзине, помещавшейся в углу уборной, вынула оттуда прехорошенькое белое тюлевое платьице с голубыми бантами на плечах и широкой лентой вместо пояса.
– Вот, надень, девочка, это тебе впору, и вот эти туфельки, – продолжала она, подавая Лизе маленькие голубые с блестящими пряжками нарядные полусапожки.
Девочка, одевавшаяся более чем скромно у матери, тихо ахнула при виде этого нарядного костюма. А когда Лиза, одетая при помощи старушки в новое платье, подошла к зеркалу, то показалась себе такой блестящей и красивой, что даже усомнилась, она ли – эта хорошенькая и нарядная, как бабочка, девочка.
– Ну, теперь остаётся только привести в порядок твою головку, – сказала старушка и принялась расчёсывать и расплетать пышные золотистые локоны Лизы. – Ну и волосы же у тебя, девочка, настоящее золото! – говорила она. – С такими волосами тебе не надо и парика. Это целое богатство. Впрочем, и вся ты прехорошенькая и можешь назваться лучшим украшением труппы, – невольно любуясь новенькой, расхваливала её старушка.
Лизе было очень неловко от этих похвал. Мама никогда не говорила ей о её внешности, да и вообще не придавала никакого значения красоте.
– Была бы добрая и умная, а красота – бог с ней. Гордиться ею не следует, – учила постоянно Мария Дмитриевна дочь. – Бог дал красоту, а не люди приобрели её своими трудами – значит, можно ли гордиться ею?
Когда туалет девочки был вполне закончен, Мальвина Петровна, оказавшаяся портнихой, заведующей гардеробом труппы, повела её тем же путём вниз по лестнице на сцену, в самом дальнем углу которой находилась маленькая дверка, ведущая, как Лиза потом узнала, в директорскую ложу. Впустив туда девочку, она закрыла за нею дверь и поспешила обратно в уборную.