– Не бойся. Я буду там с тобою и смогу защитить тебя каждую минуту, – важно произнёс Павлик.
– Ну, уж ты защитник! – насмешливо произнесла Мэри, молчавшая всё время. – Знаем мы тебя. От медведей Валю спасать собираешься, а кто давеча заревел от страху на сцене, когда тебя сажали на лошадь?
– Да, но лошадь-то была настоящая, – протянул в своё оправдание сконфуженный Павлик.
– А медведи будут игрушечные, по-твоему, что ли? – не унималась та.
– Перестань дразнить Павлика, Мэри! – строго прикрикнул Павел Иванович на девочку. – Ну-с, – снова принимая свой добродушный вид, обратился он к детям, – теперь надо готовиться в путь, а не сердиться и вздорить. Мы будем в В. ровно через три дня и, отдохнув немного, снова примемся за дело. Эльза теперь вполне готова для своего выхода на сцену. Она у нас молодец. С неё мы и начнём. – И Павел Иванович ласково погладил золотистую головку Лизы.
– Посмотрим ещё, какой молодец она будет на сцене, – прошептала Мэри.
– Что ты там ворчишь? – услышав её шепот, обратился к ней с нахмуренным лицом директор.
– Ничего, Павел Иванович, – сразу переменив тон, ответила хитрая девочка, – я только сказала, что если в В. вместо публики нас будут смотреть волки и медведи, то для них такая актриса, как наша Эльза, будет вполне хороша.
– О, какая ты злая девочка, – окончательно вышел из себя обыкновенно снисходительный и добрый Павел Иванович. – Сколько в тебе злобы и насмешки! Так послушай же, что я тебе скажу на это: Эльза вдвое толковее и понятливее тебя. Что бы ты ни делала, как бы ты ни злилась и ни выходила из себя, а тебе придётся уступить ей своё место.
– Да я и уступаю, Павел Иванович, – с деланым смирением проговорила Мэри, – я сама вижу, что Лиза Окольцева прекрасная девочка, и я сама за это полюбила её.
И с этими словами Мэри, в доказательство своих слов, потянулась поцеловать Лизу.
– Берегись, Эльза, она тебе нос откусит, – предупредительно шепнул Костя Корелин Лизе, но так громко, что все дети услышали его слова и дружно рассмеялись.
Действительно, чёрные глаза Мэри не предвещали ничего доброго, и если б Лиза не была занята своими мыслями, то, наверное, испугалась бы злого выражения этих горевших ненавистью глаз. Но Лиза мысленно была очень далеко в данную минуту. Как только она услышала, что отъезд в В. решён на завтра, сердечко её болезненно сжалось.
Как? Она уедет, не повидавшись с мамой, не поцеловав её на прощание, не зная даже, в каком состоянии находится здоровье дорогой больной? О нет, это было бы слишком тяжело! Она не может уехать отсюда, не повидавшись с ней.
И, собрав всю свою храбрость, Лиза обратилась к Павлу Ивановичу тихим, взволнованным голоском:
– Господин директор, прошу вас… очень вас прошу, отпустите меня к маме… проститься… Я скоро вернусь… только поцелую её… Отпустите, пожалуйста!
– Проститься с мамой? Что же! Я ничего не имею против, – отвечал Павел Иванович. – Ступай, но у нас правило, по которому мы строго запрещаем детям выходить одним на улицу. Мадемуазель Люси проводит тебя… Мадемуазель Люси, – обратился он к девушке, занимавшейся в это время с Марианной повторением роли, – вы потрудитесь проводить Эльзу в больницу к её матери.
– Хорошо, – отвечала всегда на всё готовая мадемуазель Люси. – Когда прикажете?
Павел Иванович взглянул на часы, потёр себе лоб и сказал, что если идти в больницу, то уж сейчас, конечно, потому что теперь как раз там час приёма и их пропустят без всяких затруднений.
Лиза чуть не прыгала от радости. Такого огромного счастья она и не смела ожидать. Через каких-нибудь полчаса она увидит маму, будет говорить с ней. Мигом оделась девочка и от души благодарила директора.
Глава XVВ больнице
Время по пути в больницу показалось Лизе коротким, счастливым сном. Добрая, кроткая мадемуазель очень любила детей. Лиза же понравилась ей с первого дня её поступления в труппу, и она всю дорогу проговорила с нею, расспрашивая её о матери и её прежней жизни дома. Лиза, обрадованная ласковым обращением и сочувствием наставницы, рассказала ей подробно обо всём: как они жили с мамой, хотя и бедно сначала, но без особых лишений, и как потом болезнь подточила мамины силы и они узнали голод и нужду.
Мадемуазель Люси, сама видевшая много горя в жизни и прожившая всю свою молодость у чужих людей, с искренним сочувствием слушала Лизу. Незаметно прошли они недолгий путь и очутились у подъезда больницы.
– В какой палате лежит Мария Окольцева, вдова чиновника? – спросила мадемуазель Люси при входе в больницу у бородатого и сурового на вид швейцара, отворившего им двери.
Тот сердито посмотрел на обеих посетительниц, потом подошёл к столу и, заглянув в большую толстую книгу, важно произнёс сквозь зубы:
– Двенадцатая палата. По грудным болезням. Только сейчас приём окончился и больных видеть нельзя.
– Как нельзя? – вырвалось из груди Лизы, и её маленькое сердечко томительно сжалось.
– Ну да, нельзя, – безжалостно подтвердил швейцар. – Приём окончился, вам же сказали!
– О, пожалуйста, – умоляюще сложив ручки у груди, произнесла Лиза, – пустите меня, ради бога! Только на минутку. На одну маленькую минутку. Я завтра уезжаю далеко-далеко отсюда и долго не увижу маму.
Но сурового швейцара мало тронул нежный голосок девочки: он преспокойно повернулся к ней спиной и отошёл к дверям.
Лиза не выдержала больше и, бросившись в объятия Люси, горько и жалобно заплакала.
Бедная Люси испугалась не на шутку. Она не знала, что делать – просить ли снова о пропуске неприступного швейцара или успокаивать Лизу, рыдавшую навзрыд на её груди.
– О чём так горько плачет этот ребёнок? – неожиданно раздался над ними густой, громкий голос.
Подняв голову, они увидели высокого полного господина, сочувственно и ласково смотревшего на Лизу. Люси, рассчитывая, что незнакомец может оказать им защиту, поторопилась пояснить ему, в чём дело.
– Как! – воскликнул незнакомец, узнав причину Лизиных слёз. – Наш строгий швейцар не хотел пускать эту милую девочку к её маме? В таком случае, малютка, утри твои слёзки и пойдём со мною. Я отведу тебя к ней… Надеюсь, Осип, – обратился он к швейцару с добродушной улыбкой на лице, – меня-то ты туда пропустишь, любезный?
– Ваше превосходительство шутить изволите, – осклабился во весь рот Осип. – Разве мы можем вам перечить, ваше превосходительство?
– Ну вот и отлично! Пойдём же, малютка, – весело проговорил незнакомец и, попросив Люси обождать их немного в швейцарской, стал подниматься с Лизой по широкой, устланной коврами лестнице.
Они незаметно миновали второй и третий этажи и вошли наконец в длинный коридор, по обе стороны которого находились небольшие светлые комнаты, где стояли постели с больными и гуляли выздоравливающие в белых халатах и чепцах на голове.
– Ну, деточка, узнай-ка свою маму, – весело проговорил новый Лизин друг, вводя девочку в большую комнату, где стояло до дюжины постелей, на которых лежали больные женщины.
В один миг Лиза окинула взглядом комнату и с лёгким радостным криком кинулась к крайней постели, где лежала её милая мама.
– Деточка моя ненаглядная, – со слезами на глазах шептала мама, прижимая к груди Лизу, – вот мы с тобой снова увиделись. Рассказывай же мне скорее про твоё новое житьё-бытьё.
Но Лизу уже нечего было просить об этом. В какие-нибудь несколько минут она поделилась с мамой всем, что произошло с нею за последнее время. Таким образом мама узнала, что у неё есть уже друг – Марианна – и что после Марианны и Вити она больше всего любит Павлика и Валю, что Павлик немного капризен, потому что его пичкают лекарством, когда он и не болен вовсе, что Павел Иванович очень добр ко всем и сердится только на Мэри, а Григорий Григорьевич и Анна Петровна Сатина очень строги, но ею, Лизой, они довольны за её прилежание и ещё ни разу не сердились на неё и что Мэри злюка и всячески, чем может, досаждает ей. И даже о Люси, о суровом швейцаре и о добром господине, выручившем её, успела сообщить Лиза матери.
– Он очень важный, мамочка, – рассуждала девочка, – швейцар называл его «ваше превосходительство».
– Да, деточка, очень важный. Он старший врач здешней больницы. Самое главное лицо здесь и имеет звание генерала.
– Неужели, мамочка? А какой он добрый, какой простой, ласковый и милый!
– Да, дитя моё, он очень хороший человек и любит детей. У него самого, говорят, есть девочка, которая постоянно болеет. Но скажи мне, родная, хорошо ли живётся тебе в пансионе?
– Очень хорошо, мамочка, только тебя не хватает, – не задумываясь отвечала Лиза и снова, не умолкая ни на минуту, стала торопиться рассказывать матери про свою жизнь в детском кружке.
Мария Дмитриевна, слушая свою девочку, с нежной улыбкой любовалась ею. Лиза очень пополнела и поправилась за короткое время их разлуки, и это не могло ускользнуть от глаз матери.
«Слава богу, она сыта и довольна, – подумала с облегчением больная. – Как хорошо сделала я, что отдала её в кружок Сатина. По крайней мере, девочка не увидит нужды и не будет голодать и холодать по сырым углам, где нам пришлось бы ютиться».
Ни мать, ни дочь не заметили, как миновало время, и опомнились только тогда, когда новый знакомый Лизы вошёл в палату и напомнил девочке, что мадемуазель Люси заждалась её в швейцарской и что маму не следует утомлять долгим разговором, так как она ещё очень слаба.
Лиза беспрекословно исполнила приказание доктора. Крепко обняла она мать и, шепнув ей на ушко: «До свидания, родная», – храбро пошла из комнаты, подавив свои слёзы.
– А я и не знал, малютка, что ты такая важная птица, – шутливо произнёс её спутник, выходя с нею снова на лестницу. – Мне твоя наставница поведала внизу, что ты маленькая актриса и, несмотря на свои детские годы, уже зарабатываешь хлеб…
– Ах, я тоже не знала… – начала было сокрушённым тоном Лиза и вдруг внезапно смолкла.