Достав из холодильника банку «Ред-Страйпа», я открыл ее и сделал хороший глоток.
Итак, несомненный факт номер один: на протяжении последних пяти лет каждый год два-три джазовых музыканта умирают в течение суток после своих выступлений в черте Большого Лондона. В каждом из этих случаев судмедэксперты констатируют смерть в результате передозировки психотропных веществ либо по естественным причинам: в основном сердечные приступы, ну и несколько аневризм аорты для разнообразия.
Второй файл, присланный доктором Валидом, содержал данные обо всех, кто определял свою профессию как «музыкант» и умер в указанный период. Несомненный факт номер два: прочие музыканты, конечно, с удручающей частотой умирали «естественной смертью» — но не гибли от раза к разу непосредственно после выступления, как джазмены.
И несомненный факт номер три: Сайрес Уилкинсон нигде не значился как музыкант, он был бухгалтером. Но не станешь же писать в графе «профессия» слова «артист» или «фрилансер» — если, конечно, не хочешь, чтобы рейтинг кредитоспособности у тебя упал ниже, чем у Исландского банка. Что и приводит нас к несомненному факту номер четыре: мой статистический анализ был, можно сказать, полностью бесполезен.
И все же по три джазмена в год… Вряд ли это просто совпадение.
Но Найтингейл, конечно, не примет такое хлипкое доказательство всерьез. Это раз — а потом, он же рассчитывает, что с завтрашнего утра я приступлю к оттачиванию своего «Скиндере». Я закрыл все файлы, выключил компьютер, выдернул вилку из розетки. Это полезно для окружающей среды, а главное — не даст моим дорогостоящим гаджетам непроизвольно поджариться под влиянием магического импульса.
В особняк я вернулся через кухонную дверь. Ущербная луна ярко освещала атриум через окно в крыше, и я погасил свет перед тем, как подняться по лестнице к себе. На противоположной стороне кругового балкона я заметил светлую фигуру — она беззвучно скользила среди теней, протянувшихся со стороны библиотеки. Это, конечно, была Молли: она неустанно трудилась над чем-то, над чем обычно неустанно трудится по ночам. Достигнув наконец своих владений, я ощутил запах заплесневелого коврика. Он означал, что Тоби в очередной раз улегся спать у меня под дверью. Песик лежал на спине, его тонкие ребра под жестким мехом мерно вздымались и опадали. Фыркнув, он дернулся, задние лапы лягнули воздух — это соответствовало по крайней мере пятистам миллитявкам остаточной магии. Я тихонько, чтобы не разбудить его, вошел в спальню и аккуратно прикрыл дверь.
Забравшись в кровать, я написал Лесли: «И ЧЕ ТЕПЕРЬ ДЕЛАТЬ?» Потом погасил ночник.
Наутро я прочитал ответ: «ОБЩАТЬСЯ С ГРУППОЙ, БАЛДА!»
БЛЮЗ ПОЛНОЙ ЧАШЕЙ[15]
Найти музыкантов оказалось достаточно просто: в клубе «Вкус к жизни» мне дали их координаты, и вскоре мы договорились встретиться все вместе во «Френч-хаусе» на Дин-стрит. Встречу назначили вечером — днем все они работали. Меня это вполне устраивало, поскольку латынь еще было зубрить и зубрить. Я направился в Сохо сразу после шести, и, когда прибыл на место, они уже были там и ждали меня, облокотившись о стену. Стена была увешана портретами людей, чья слава гремела как раз тогда, когда мой папа был не у дел.
В афише «Вкуса к жизни» мои музыканты значились как «Лучший квартет», но мне они показались совсем не похожими на джаз-бэнд. Басисты — это почти всегда довольно солидные джентльмены, а Макс Харвуд (которого на самом деле звали Дерек) был подтянутым белым парнем лет тридцати с небольшим. И джемпер у него под пиджаком был без претензий — марки «Маркс и Спенсер», с треугольным вырезом и узором в ромбик.
— Когда я пришел, в группе уже был один Дерек, — пояснил Макс, — поэтому я стал Максом во избежание путаницы.
Сказав это, он вяло отхлебнул пива. По первой кружке всем поставил я — и теперь ощущал некоторое разочарование. Макс работал в лондонском метро специалистом по интегрированным системам — по-моему, это что-то вроде комплекса световой сигнализации.
Пианист Дэниел Хоссэк получил высшее педагогическое образование и теперь преподавал музыку в Вестминстере, в школе для неизлечимо богатых. Он отличался редеющими светлыми волосами, круглыми очками в темной оправе, а также добротой и любезностью, из-за чего над ним наверняка люто и бешено издевались десятиклассники — то есть по новой системе двенадцатиклассники.
— А каким образом вы все встретились? — спросил я.
— Да вот так вот, собственно, и встретились, — ответил Джеймс Локрейн, барабанщик. Этот низенький воинственный шотландец преподавал французскую историю в колледже имени королевы Марии. — Правильнее было бы сказать, что мы объединились — а случилось это примерно два года назад…
— Скорее уж три, — возразил Макс, — в пабе «Селкирк». По воскресеньям у них выступают джазовые группы. Сай как раз живет там неподалеку.
Дэниел нервно перебирал пальцами по стеклу своей кружки.
— Мы как раз слушали ту непотребную группу, которая пыталась играть… — Он возвел глаза к потолку, пытаясь вспомнить. — Нет, не помню, что именно.
— Может быть, «Body and Soul»? — спросил я.
— Нет, — ответил Джеймс, — это был «Saint Thomas».
— Которого они убили, — добавил Дэниел. — Ну, Сай и заявил вполне себе громко, чтобы услышали все, включая музыкантов: а спорим, мол, любой из нас сыграет лучше?
— А это, как вы понимаете, не совсем любезно, — вставил Макс. Все трое обменялись ехидными ухмылками. — Потом мы незамедлительно сели за один столик, заказали выпивку и разговорились о джазе.
— То есть объединились, как я и сказал, — добавил Джеймс.
— Да, отсюда и пошло наше название — «Лучший квартет», — сказал Дэниел.
— И как, вы вправду были лучше тех?
— Не сильно, — ответил Макс.
— Честно говоря, даже хуже, — признался Дэниел.
— Но по крайней мере стремились стать лучше, — рассмеялся Макс. — И репетировали у Сая дома.
— Причем много репетировали, — добавил Дэниел и осушил свою кружку. — Ну, парни, кому чего заказать?
Во «Френч-хаусе» пиво в пинтовых кружках не подают, поэтому Джеймс и Макс попросили бутылку домашнего красного. Я заказал полпинты горького — день выдался длинный, и к тому же от латинских склонений у меня всегда страшно сохнет во рту.
— Два раза в неделю, иногда три, — уточнил Макс.
— Так у вас, стало быть, появились амбиции? — спросил я.
— Да нет, никто из нас не относился к этому особо серьезно, — сказал Джеймс. — Мы были вовсе не похожи на юнцов, которые стремятся высоко взлететь.
— Но репетировали все равно много, — заметил я.
— Ну, мы просто хотели научиться лучше играть, — ответил Джеймс.
— Мы музыканты-любители, — сказал Макс. — Музыку надо играть ради самой музыки — понимаете, о чем я?
Я кивнул.
— Он что, на тот берег Темзы за выпивкой пошел? — возмутился Джеймс.
Выворачивая шеи, мы оглядели пространство бара. Дэниел с трудом проталкивался через толпу к стойке, подняв вверх руку с крепко зажатой двадцатифунтовой бумажкой. В субботний вечер сгонять на другой берег Темзы было бы, пожалуй, быстрее.
— А Сайрес — он серьезно относился к музыке? — спросил я.
— Не серьезнее, чем мы, — ответил Джеймс.
— Но играл он хорошо, — сказал Макс. И добавил, прищелкнув пальцами: — Он был самый настоящий саксофонист.
— И, соответственно, имел успех у женщин, — сказал Джеймс.
Макс вздохнул.
— Мелинда Эббот? — спросил я.
— О да, и Мелинда тоже, — улыбнулся Макс.
— Мелинда у него была постоянная, — пояснил Джеймс.
— А еще были Салли, Вив, Колетт, — сказал Макс.
— И Дария, — добавил Джеймс, — помните Дарию?
— Я же говорю, — подытожил Макс, — у него был магнетизм истинного саксофониста.
Я заметил, что Дэниел с напитками пробирается к нашему столику, и встал, чтобы помочь ему. Поймав его оценивающий взгляд, я заподозрил, что он отнюдь не разделяет зависти Макса и Джеймса к любовным победам Сайреса. Я коротко, политкорректно улыбнулся ему и расставил напитки на столе. Макс и Джеймс сказали «Будем!», и мы чокнулись.
Они стали забывать, что я из полиции. Это было мне на руку, и я спросил как бы между прочим:
— А что, Мелинда не была против?
— Еще как была, — ответил Джеймс, — но поскольку никогда не ходила на наши концерты, не имела возможности изменить свое мнение.
— Ну не нравился ей джаз, — сказал Дэниел.
— Вы же знаете женщин, — улыбнулся Джеймс, — им никогда не нравится, если ты занимаешься чем-то таким, что они не могут обратить себе на пользу.
— Она увлекалась нью-эйджем, — пояснил Макс, — ну знаете, кристаллы, гомеопатия и все такое.
— Но она всегда была с нами очень любезна, — вставил Дэниел, — и варила нам кофе, когда мы собирались на репетиции.
— И печенье пекла, — грустно вздохнул Макс.
— С остальными девушками у него все было далеко не так серьезно, — сказал Джеймс.
— Если уж на то пошло, я даже не уверен, доходило ли у них до постели. По крайней мере, пока не появилась Симона. Проблема с большой буквы «П».
Симона первая из всех девиц Сайреса стала приходить к нему, чтобы слушать репетиции.
— И вела себя так тихо, что через некоторое время мы даже забывали, что она тут, — сказал Дэниел.
Но Мелинда Эббот о присутствии Симоны Фитцуильям забывать не желала, и ее вполне можно понять. Я попытался представить себе, что было бы, если бы папа привел домой какую-нибудь женщину послушать, как он играет. Гарантирую, все закончилось бы плохо. Отнюдь не слезами, со слез все бы только началось.
Но Мелинде, очевидно, были известны некие правила хорошего тона, совершенно чуждые моей маме. И поэтому она все-таки дождалась, пока все чужие уйдут, и только потом, фигурально выражаясь, закатала рукава и взялась за скалку.
— После этого мы перебрались в гараж, который Макс выбил для нас у Лондонской транспортной службы, — сказал Джеймс. — Там все время дуло, зато обстановка была гораздо спокойнее.