И уже перед отбоем в их группу вклинился чужак. «Мб, всё тайное уже не тайна», – написал он. Чужак пришёл под ником Лёва. В жёлтом кругу кудлатилась похожая на солнце морда царя зверей.
Мишаня: «Кто прикалывается?»
Но ему не ответили.
Школюга бурлила. Прямо через край била, как Нетихий океан. У запертого буфета заплаканная и торжественная, словно деревенский шкаф, возвышалась на стуле тётя Надя. Время от времени она вытирала нечистым носовым платком вполне натурально слезящиеся глаза и повторяла в разных вариациях одну и ту же фразу: «Я что? Я ничего. Уйду, раз не ко двору пришлась. Мне деточек жалко». И она мотала сливочно-крашеной головой в неподдельном горе. Деточки заходились от восторга на этом дешёвом представлении. Мелюзга прыгала и визжала, видя в происшествии лишь новую игру. Середняки галдели единой массой. Над головами старшеклассников качался вполне профессионально выполненный плакат: «Тётя Надя! Мы с тобой!» Под патетическим лозунгом перед чьим-то широким носом воинственно горбатился огромный кукиш.
В школу входили всё новые ученики и органично вливались в колонны протестующих. Нельзя было не влиться. Гека тоже остановился на взлёте лестницы, наблюдая всю эту дребедень немного сверху. Рядом пристроился Егор. Пробегавший мимо белобрысый мальчишка выдохнул:
– Ха! Это что такое?
– Это, мальчик, картина Делакруа «Свобода на баррикадах». Парижская коммуна, чтобы тебе понятно было, – солидно отозвался Егор.
– Хэ! Тётя Надя – коммуна! – хмыкнул белобрысый и побежал дальше.
С удовольствием Гека подумал, что, если буфетчица останется, вполне возможно, переименуется в Коммуну. Во всяком случае, в это очень бы хотелось верить.
Директор метался между бунтующими, как мяч в ногах игроков. Чуб его упал на потный лоб, полузакрыв глаза. Тонким фальцетом неоперившегося птенца директор взывал:
– Успокойтесь! Разойдитесь по классам!
В ответ ему удивительно дружно и слаженно школюга скандировала: «Тё-тя На-дя! Тё-тя На-дя! Тё-тя На-дя!»
Путаясь в длинных ногах, директор подскочил к буфетчице:
– Надежда Петровна! Очистите помещение школы от своего присутствия. Вы уволены! Вы срываете учебный процесс!
На минуту школюга замолкла, точно кто-то перехватил многоголосую глотку властной рукой. И в этой тишине раздался плаксивый голос буфетчицы:
– Я уйду. Раз такие благодарности. Что я, себе места не найду? Но на кого же останутся деточки?
– На меня! Слышите? На меня! Родителей! На завхоза, в конце концов! Не заставляйте меня вызывать охранника. И вывести вас под белы рученьки!
– Тё-тя На-дя! Тё-тя На-дя! Тё-тя На-дя! – отвечала школюга.
Директор сделал зверское лицо:
– Тогда я уйду! – и бросился сквозь строй учеников.
Вслед ему неслись свист и улюлюканье. Директор выскочил из школы, плюхнулся в свой белый Nissan и умчался в неизвестном направлении. И словно с ним унеслась злая энергия. Стало тише и не так весело.
По ступенькам полуспустился Юрвас. Возвышаясь над протестующими, зычно сказал:
– Господа! Звонок давно прозвенел. Прошу в классы. А не то завтра я попробую, какие пирожки пекут ваши родители. С Надеждой Петровной вопрос решим в штатном порядке. Учитывая пожелания обучающихся.
Надежда Петровна, засияв глазами, как звёздами, встала и поклонилась сперва завучу, потом как бы школюге. При этом её сливочно-крашеные кудели смешно трепыхались.
Неохотно школьники расходились по классам, неся с собой стремительно гаснущий огонёк возбуждения.
«Остолопы, – кривился Гека. – Коммунары вроде Пашиного деда. Лишь бы на что-то энергию спустить».
Историчка по прозвищу Истеричка уже топталась у доски, а опоздавшие всё подходили и подходили. На неё привычно не обращали внимания. Кто она такая? Ничтожество первой категории. Это все знали. Нормального учителя в 10-й «Б» не пошлют. Её и слушала-то одна Компьютерная Мышь. И не из интереса – исключительно ради оценок. И училка только с Бурбан диалог вела. Хватало мозгов не соваться к серьёзным людям со своими покрытыми пеплом историями. Но сегодня и Компьютерной Мыши было не до всяких президентов и генсеков. Под столом дрожащей рукой Бурбан теребила смартфон. Глаза красные и ещё несчастнее, чем всегда.
Макс послал требовательное: «В кабинете посмотр ела?»
КМ: «Я в восемь пришла. Его только открыли. Ничего».
Ник: «Надо спросить Дядю Колю».
Встал. Походя бросил Истеричке:
– Я на пять мин. К классному.
Та с наигранной важностью кивнула, отлично понимая, что никто её разрешения не спрашивает и ничего она запретить не в состоянии. Уведомили – и то хорошо.
Ник отсутствовал подозрительно долго, а явился прямо-таки с лоснящейся физиономией. Видно, вопрос о тёте Наде уже решили, учитывая аппетиты обучающихся. Компьютерная Мышь с надеждой уставилась на руки Ника. Он ими развёл:
– Ничего не знает.
– Что ты, Пронин? – подала неровный голос неуравновешенной женщины Истеричка.
– Говорю: Чеботарёву спросите. Видите, руку тянет.
– Садись! Садись! – Голос Истерички звучал заискивающе и угрожающе одновременно.
Макс: «Надо посмотреть в урне».
Дэн: «Кто будет смотреть?!»
Макс: «Да хоть и ты. Ты что? Фальшивую анкету не заполнял?»
Дэн: «Мышь анкеты проворонила. Пусть поко пается».
Ник: «Я посмотрю. У Дяди Коли пятиклассники».
Встал:
– Я на пять мин. Вчера дежурил, а мусор не вынес. Запамятовал. А я ответственный! Прям страсть.
Истеричка торопливо кивала, стремясь побыстрее от него отделаться. Ник ушёл. Истеричка опять принялась бормотать, время от времени бросая быстрый взгляд на большие электронные часы над доской. Она томилась пыткой скучного урока даже тяжелей десятиклассников. Гека это ясно видел. Он вообще в последнее время стал удивительно дальнозорким.
Явился Ник, сияющий, будто нашёл наконец пропавшие вещдоки. Однако в раскинутых его к классу руках и теперь лежала пустота:
– Ничего.
– Садись уже, садись, – зачастила Истеричка.
Ник плюхнулся на стул.
Макс: «Хорошо посмотрел?»
Ник: «Вверх тормашками!»
Макс: «А мусор где?»
Ник: «Под лестницей».
Макс: «Почему не у директора на столе?»
Ник: «Сходить пересыпать?»
Водкин: «Буфет открыт?»
Ник: «И чаши полны».
Одно время Ник много читал. Нонна его им в пример ставила.
Водкин тяжело поднялся:
– Мне выйти. Попить. Это… в животе заурчало. А я стеснительный. Просто жуть.
– Выходи, не паясничай! – взвизгнула Истеричка, и больные глаза её скользнули по циферблату настенных часов.
Бубнилка торопливо отбубнивала намеченный на сегодняшний урок пласт чужих подвигов и непоправимых ошибок. Ждала конца экзекуции. И все нетерпеливо ждали.
Мышь побледнела до серости. Линда смотрела на неё, растянув губы в короткую улыбку. Она не боялась. Её, может, эта история только забавляла. Вот с кем можно всё на уровне обсудить! Но Гека знал, что не решится. Голос перехватит. Мысли перемешаются. Слова разбегутся. Останется только нескладное тело. На Линду лучше всего просто украдкой бросать взгляды.
Перемена не развела 10-й «Б» в разные стороны.
Макс оглядел одноклассников:
– Слушайте, я, конечно, далёк от всяких там мыслей… Но никто не положил к себе в рюкзак анкеты? Случайно.
Слово «случайно» подчёркивало неслучайность возможного прискорбного случая. Но неприятный нюанс благородно или благоразумно (как кому понравится!) проигнорировали. Вяло повозились в сумках и рюкзаках. Гека не возился. Он и так всё прекрасно знал.
– Куда же они делись? – Макс отчаянно напрягал блестящие свои мозги и не находил ответа.
– Глядите! А Мымра взять не могла? – побарабанил пальцами Ник.
Мышь дёрнулась, и по её щекам быстро-быстро потекли слёзы. Она ещё сильнее подурнела, хоть это и казалось невозможным. Ещё сильнее сжалась.
Макс бросил на девчонку короткий злой взгляд:
– При каком деле тут Мымра?
– Последний урок её был. Она могла вернуться за чем-то в кабинет.
Несколько минут Макс напряжённо думал, морща лоб.
Глядя на него мокрыми глазами, Мышь взмолилась:
– Ребята! Давайте всё Павлу Викентьевичу расскажем.
– Это всегда успеется, – решительно отмёл её мольбы Князев. – Вряд ли анкеты Мымра взяла. Учителя выскакивают из классов как ошпаренные. А у неё урок особенно трудный был. Но… Если даже она взяла эти несчастные бумажки, вокруг которых столько шума, то (сто процентов!) психологу отдала. Он сам нам скажет, так ли это. Должен сказать. В педагогических целях.
И тут Егор сказал неуверенно:
– Я, кажется, знаю, где анкеты.
Все повернулись к нему, как к оракулу.
– В «склепе».
Тишина сделалась гуще. Слышалось, как из-за двери доносились выкрики: «Держи его! Держи!» Кто-то смято шмякнулся о стенку, и раздался жалобный плач.
«Склепом» в школюге именовали слепую кладовку. Последние годы в ней хранили макулатуру. Сбор бумаги прямо-таки овладел некоторыми слабыми умами школюги. Макулатуру собирали азартно, соревновательно, будто решали некую сверхзадачу. А на вырученные деньги всего лишь покупали туалетную бумагу, мыло, одноразовые салфетки. Но то, что туалетную, было действительно прикольно.
– Точно!
– Перероем?
– А зайти как? Ключи у Северного Оленя. Не даст.
Северным Оленем называли завхоза. Бывший военный, на пенсии он пристроился на непыльную должность. Поначалу Валерий Вячеславович ничем не выделялся из взрослого коллектива школюги. Пожалуй, только своей маниакальной точностью и прижимистостью. Например, никому не доверял ключи от «склепа»: в нём рядом с кипами бэушной бумаги хранились чистящие, моющие средства. Но жадность особо не котировалась на шкале странностей. К Валерию Вячеславовичу пока приглядывались – и вот догляделись. В какую-то добрую минуту завхоз выложил в «Одноклассниках» песню в собственном исполнении. Пустое его обычно лицо разгорелось то ли от прилива чувств, то ли от чего покрепче. С дурацкой улыбкой завхоз выводил, что называется, от всей души: «Вечером в дождливый серый день проскакал по городу олень…» Клип, завывая от восторга, просмотрела вся школюга. На другой день его убрала супруга проникновенного артиста. Но было поздно. Завхоз Валерий Вячеславович «умер», и явился завхоз Северный Олень. Он знал об обидной кличке и с учениками держался, как со скрытым неприятелем.