Кое-как вскарабкался он на небольшой пригорок, вгляделся в окрестный пейзаж. Ни деревьев, ни кустов, ничего, лишь серое море мха, кое-где оживляемое серыми же камнями, серыми озерцами и серыми ручьями. И небо тоже было серым. Ни солнца, ни даже намека на солнце. Где тут север, он теперь никакого понятия не имел, потому что забыл, с какой стороны пришел вчера на это место. Но он не заблудился. В этом он был уверен. Скоро он доберется до «места, где растут короткие палки». Он чувствовал, озерцо это лежит где-то рядом, слева от него — быть может, даже за ближайшим невысоким холмом.
Он вернулся на место ночевки, чтобы увязать в дорогу тюк. Проверил, целы ли три пакетика со спичками, хотя пересчитывать их не стал. Зато помедлил, задумавшись, над туго набитым мешочком из лосиной кожи. Мешочек был невелик. Его ничего не стоило укрыть между двух ладоней. Вот только весил мешочек пятнадцать фунтов — столько же, сколько вся остальная поклажа, — и это мужчину тревожило. В конце концов, он отложил мешочек в сторону и снова начал скатывать одеяла. Потом остановился, глянул еще раз на мешочек. И схватил его, торопливо, вызывающе поглядывая по сторонам, как будто окрестное запустение норовило отнять его сокровище. И, когда он снова встал, чтобы выступить в дневной путь, сокровище уже лежало внутри тюка.
Он взял налево и пошел, время от времени останавливаясь, чтобы сорвать болотные ягоды. Лодыжка одеревенела, хромал он теперь сильнее, однако боль в ней была ничем в сравнении с болью в желудке. Голод рвал его острыми когтями. Они впивались и впивались в желудок, пока путник не утратил способность думать о направлении, в котором следует двигаться, чтобы добраться до «места коротких палок». От ягод эти когти не становились слабее, ягоды лишь разъедали язык и нёбо.
Он наткнулся на ложбину, в которой с камней и болотных кочек стали вспархивать куропатки. «Кер-кер-кер» — так они кричали. Мужчина бросался в них камнями, но ни в одну не попал. Тогда он опустил тюк на землю и пополз к ним, как подползает к воробьям кошка. Острые камни раздирали его штаны и вскоре от колен потянулся по земле кровавый след, но боль, ломившая их, тонула в голодной боли. Он полз, извиваясь, по мокрому мху, одежда его намокла, тело пробирала студеная дрожь, однако он этого не сознавал, так велика была его жажда добыть пропитание. И всякий раз новая куропатка вспархивала, свистя крыльями, пока их «кер-кер-кер» не стало казаться ему насмешкой, и тогда он принялся осыпать их бранью, добавляя к их крикам свои.
Один раз ему удалось подобраться к куропатке, которая, должно быть, спала. Он не видел ее, пока птица не выскочила прямо перед его носом из укрытия в камнях. Испугавшись не меньше, чем сама куропатка, он попытался схватить ее, но в пальцах его остались лишь три хвостовых пера. Он смотрел, как она улетает, ненавидя ее всей душой, — так, точно она причинила ему страшный вред. А потом вернулся назад и взвалил на спину тюк.
День тянулся, и ему попадались ложбины или топи, на которых дичь водилась во множестве. Стадо оленей прошло мимо него, двадцать с чем-то животных, прошло мучительно близко — только стреляй. Его обуяло дикое желание побежать за ними, он не сомневался, что смог бы нагнать их. Один раз навстречу ему попалась куница с куропаткой в зубах. Мужчина закричал. Крик его был страшен, однако куница, испуганно прянув в сторону, куропатку не бросила.
Уже под вечер он шел вдоль белого от известняка ручья, вилявшего среди разрозненных пучков камыша. Ухватив камышину поближе к земле, он выдернул что-то вроде маленькой луковки, размером не больше гвоздя, каким прибивают дранку. Плоть луковицы была нежна, зубы впивались в нее с хрустом, обещавшим упоительный вкус. Но волокна ее оказались жесткими. Да и вся она состояла из жилок, пропитанных водой, а насыщала не больше, чем болотные ягоды.
Он страшно устал, его то и дело охватывало желание отдохнуть — лечь, заснуть, — однако он шел и шел вперед, движимый не столько желанием увидеть «место коротких палок», сколько голодом. Он искал в бочажках лягушек, рыл пальцами землю, отыскивая червей, хоть и знал, что ни лягушки, ни черви так далеко севере не встречаются.
Он заглядывал в каждый бочажок, пока не увидел в одном — уже при наступлении долгих сумерек — рыбешку величиной с пескаря. Мужчина по плечо окунул в воду руку, однако рыбешка ускользала от его пальцев. Он окунул и вторую и взбаламутил белый донный ил. От волнения он оступился, повалился в воду и вымок по пояс. Вода стала слишком мутной, чтобы он мог различить рыбешку, пришлось ждать, пока не осядет ил.
Затем охота возобновилась и вода помутнела снова. Но ждать он уже не мог. Он отвязал от тюка жестяной котелок и стал вычерпывать воду. Поначалу он торопился, обрызгивая себя и выплескивая воду так близко от бочажка, что она стекала обратно. Тогда он стал работать помедленнее, стараясь успокоиться, хоть сердце его колотилось, а руки дрожали. Через полчаса воды в бочажке почти не осталось. Даже чашку наполнить не хватило бы. Но и рыбешки там не было тоже. Он отыскал трещину в камне, через которую рыбешка ускользнула в соседнюю бочагу, куда большую, — чтобы осушить ее, и ночи с днем не хватило бы. Знай он об этой трещине раньше, он с самого начала заложил бы ее камнем и теперь рыба была бы в его руках.
Думая об этом, он отошел из бочажка и сел на мокрую землю. Поначалу он плакал тихо, затем закричал в обступавшую его безжалостную пустоту, и еще долго после этого его сотрясали сухие рыдания.
Он развел костер, согрелся, выпив вдосталь горячей воды, устроил себе лежанку на плоском камне, такую же, как в прошлую ночь. Последнее, что он сделал, — проверил, не намокли ли спички, и завел часы. Одеяла были влажны и холодны. В лодыжке стреляла боль. Но он сознавал только голод и в беспокойном сне ему всю ночь являлись пиры и банкеты, еда, подаваемая и расставляемая по столам всеми вообразимыми способами.
Он проснулся прозябшим, больным. Солнца видно не было. Серые краски земли и неба сгустились, приобрели еще большую глубину. Дул резкий ветер, первые снег обелил верхушки приземистых холмов. Пока он разводил костер и подогревал воду, воздух сгустился и побелел. Пошел мокрый снег вперемешку с дождем — большие, влажные хлопья повалили на землю. Поначалу они таяли, едва соприкоснувшись с землей, однако их набиралось все больше и скоро они покрыли землю, загасив костер, попортив запас сухого растопочного мха.
Для него это стало сигналом — увязать тюк и ковылять дальше, хоть он и не знал куда. Его уже не волновали ни «место коротких палок», ни Билл, ни тайник под перевернутым челноком на берегу Диза. Им правил глагол «есть». Он почти обезумел от голода и уже не обращал внимания на то, в какую сторону движется, просто шел по дну болотистых ложбин. Почти наощупь подбирался он сквозь мокрый снег к болотным ягодам, одним только чутьем находил и выдергивал с корнем камышины. Однако все это было безвкусным и голода не утоляло. Однажды ему попалось растение кисловатое на вкус, и он съел его столько, сколько смог найти — не много, потому что растение было ползучим и несколько дюймов снега с легкостью укрывали его от глаз.
В эту ночь пришлось обойтись без костра и без горячей воды, он просто заполз под одеяло и заснул прерывистым сном. Снегопад обратился в холодный дождь. Ночью он не один раз просыпался, ощущая, как этот дождь падает на его обращенное к небу лицо. Наступил день — серый, бессолнечный. Дождь прекратился. Острое чувство голода притупилось. Неодолимая потребность в еде исчерпала себя. В желудке поселилась тупая, тяжелая боль, но это его не тревожило. В голове у него прояснилось, и главной его целью снова стали «место коротких палок» и тайник у реки Диз.
Он разорвал то, что осталось от одного из одеял, на полоски, обмотал ими кровоточащие ступни. Потом заново перевязал поврежденную лодыжку и изготовился к дневному пути. Подойдя к тюку, он постоял, глядя на мешочек лосиной кожи, но, в конце концов, все же взял его с собой.
Дождь уже растопил почти весь снег, белыми остались только верхушки холмов. Показалось солнце, и он смог определиться по странам света, хоть и понимал уже, что сбился с дороги. Скорее всего, в предыдущие дни он, бесцельно блуждая, слишком сильно взял влево. Теперь он двинулся вправо, чтобы вернуться на правильный путь.
Голод терзал его уже не так яростно, однако он понимал, что сильно ослаб. Ему приходилось, когда он нападал на болотные ягоды или камыш, все чаще отдыхать. Язык стал сухим, распух, и словно порос тонким волосом, во рту поселилась горечь. Но особенно беспокоило его сердце. Стоило провести в движении несколько минут, как оно начинало бухать, а затем словно метаться из стороны сторону или болезненно подскакивать вверх, к горлу, душа его до головокружения, едва ли не до обморока.
Около полудня он наткнулся на большую бочагу с двумя пескарями. Вычерпать всю воду нечего было и думать, однако теперь он был поспокойнее и ухитрился изловить их жестяным котелком. Рыбешки были не длиннее мизинца, но, с другой стороны, и особого голода он уже не испытывал. Тупая боль в животе становилась все тупее, слабела. Казалось, желудок понемногу задремывал. Он съел пескарей сырыми, пережевывая их старательно и кропотливо, ибо потребление пищи обратилось в акт чистого разума. Есть ему не хотелось, однако он знал — надо, иначе не выживешь.
Вечером он поймал еще трех пескарей — двух съел, а третьего оставил на завтрак. Солнце подсушило скудные клочья мха и это позволило согреть воду. Он прошел в этот день не больше десяти миль, а в следующий, трогаясь в путь, когда на это давало согласие сердце — не больше пяти. Зато желудок совсем перестал донимать его. Заснул. Теперь он забрел в места и вовсе ему не знакомые — оленей вокруг становилось все больше, а с ними и больше волков. Он часто слышал их вой, долетавший из пустоты, а один раз даже увидел троих, перебежавших, припадая к земле, ему дорогу.
Еще одна ночь; к утру он пришел в себя настолько, что развязал стягивавший кожаный мешочек ремешок. Из устья мешочка потекла желтая струйка грубого золотого песка, смешанного с самородками. Он разделил золото примерно пополам, завернул одну половину в клок одеяла и уложил на заметный издали камень, а другую вернул внутрь тюка. Теперь он начал отдирать полоски, которыми обматывал ноги, и от последнего одеяла. Ружья он пока не бросил, потому что в тайнике у реки Диз его ждали патроны. В этот день, туманный, в нем снова проснулся голод. Слабость одолевала его, а время от времени нападало головокружение, от которого он почти слеп. Теперь он нередко оступался и падал и однажды, споткнувшись, попал лицом прямо в гнездо куропатки с четырьмя только-только, от силы день назад, вылупившимися птенцами — крохами трепещущей жизни, которыми и рот-то набить было нельзя. Он с жадностью съел их, засовывая живыми в рот, птенцы хрустели на его зубах, как яичная скорлупа. Мать-куропатка летала над ним, громко крича. Размахивая, точно дубинкой, ружьем, он попытался сшибить ее, но она отлетела в сторону. Тогда он стал бросать в нее камни и один из них перебил ей крыло. Упав на землю, куропатка побежала, волоча крыло по земле, а он устремился следом за ней.