Он сел и занялся насущными делами. Полоски, которые он отрывал от одеяла, измахрились окончательно и ступни его обратились в шматки сырого мяса. От последнего одеяла ничего не осталось. Ружье и нож исчезли. Он потерял где-то и шапку со спрятанными в ней спичками, однако те, что хранились на груди, уцелели и остались, надежно укрытые кисетом и вощанкой, сухими. Он посмотрел на часы. Часы показывали одиннадцать и все еще шли. Видимо, заводить их он не забывал.
Он был сейчас спокоен и собран. И несмотря на крайнюю усталость, никакой боли не чувствовал. Да и голода тоже. Мысль о еде даже не вызывала у него ни одного приятного ощущения и то, что он делал, делалось только по велению разума. Он по колено оборвал штанины и обвязал ими ступни. Как это ни удивительно, котелок ему удалось сохранить. Значит, можно будет нагреть воду, прежде чем он выступит в путь к судну — путь, предвидел он, до жути нелегкий.
Все движения его были замедленными. К тому же, его еще и трясло, точно паралитика. Приступив к сбору сухого мха, он обнаружил, что встать не может. Попробовал раз, потом другой, и удовольствовался тем, что начал переползать с места на место на четвереньках. Так он оказался неподалеку от больного волка. Зверь неохотно отполз в сторонку, облизнулся — языком, похоже, лишившимся способности загибаться. Человек заметил, что язык этот утратил обычный для него здоровый красный цвет. Язык был желтовато-бурым, покрытым коркой наполовину засохшей слизи.
Выпив около кварты горячей воды, человек почувствовал, что сможет подняться на ноги, сможет даже идти, но, правда, так, как, наверное, ходят люди, которым предстоит вот-вот умереть. Каждую минуту, примерно, ему приходилось останавливаться, чтобы передохнуть. Поступь его была слабой, неверной, как у волка, который плелся теперь вслед за ним. И человек понимал, что когда блистающее море укроет ночная тьма, расстояние до него сократится не больше, чем на четыре мили.
Всю ночь он слышал кашель хворого волка, а время от времени — мычание оленят. Вокруг него бурлила жизнь, но жизнь сильная, здоровая, и он понимал, что занемогший волк увязался за изнемогающим человеком в надежде, что тот умрет первым. Открыв утром глаза, человек увидел направленный на него тоскливый, голодный взгляд волка. Волк стоял, пригнув голову и поджав хвост, похожий на несчастного, изнуренного пса. Он дрожал под холодным утренним ветром и, когда человек заговорил с ним — голосом, звучавшим не громче хриплого шепота, — лишь удрученно осклабился.
Встало яркое солнце. Все утро человек ковылял, временами падая, в направлении корабля и блистающего моря. Погода стояла чудесная — короткое бабье лето высоких широт. Она могла продержаться неделю. А могла и закончиться завтра-послезавтра.
К полудню он наткнулся на след. След человека, который, правда, не шел, а полз на четвереньках. Он подумал, что человеком этим мог быть Билл, но подумал как-то тускло, без интереса. Любознательность покинула его. Как, собственно, и способность что-либо чувствовать, и эмоции. Голода он больше не ощущал. Желудок и нервы угомонились, уснули. Его гнала вперед жизнь — та, что еще теплилась в нем. Сил у него почти не осталось, но умирать он отказывался. Этот отказ и заставлял его поедать болотные ягоды и пескарей, пить горячую воду и не спускать глаз с больного волка.
Он пошел по следу того, кто полз здесь на четвереньках, но след скоро оборвался — проплешиной мокрого мха с несколькими совсем недавно обглоданными костями и россыпью волчьих следов на ней. Он увидел надорванный острыми зубами мешочек из лосиной кожи, точно такой же, какой был у него. И поднял его со мха, хоть вес мешочка и оказался почти непосильным для его ослабевших пальцев. Билл волок на себе золото до последнего. Ха-ха! Он еще посмеется над Биллом. Он выживет и оттащит мешочек на корабль — на тот, что стоит в сверкающем море. Смех человека был хрипл и страшен, как карканье ворона, и больной волк начал вторить ему траурным воем. Но тут человек одернул себя и смолк. Как мог он смеяться над Биллом, если это был Билл, если эти кости, такие розово-белые и чистые, принадлежали Биллу?
Он отвернулся. Что же, Билл бросил его, однако он не заберет его золото и кости Билла обсасывать тоже не станет. Хотя Билл, поменяйся он с ним местами, именно это и сделал бы, — думал он, влачась дальше.
Потом он набрел на бочагу. Пригнувшись к воде, чтобы поискать пескарей, он отшатнулся, словно ужаленный. Он увидел отражение своего лица, настолько страшное, что оно пробудило в нем способность чувствовать — на время, достаточное для того, чтобы ужаснуться. В бочаге плавали три пескаря, однако вычерпывать ее нечего было и думать — слишком велика, и после нескольких неудачных попыток изловить пескарей котелком он сдался, боясь свалиться от слабости в воду и захлебнуться. Собственно, по этой же причине он не решался и спуститься к реке, и поплыть по ней вниз, оседлав одно из бревен, которыми были покрыты ее песчаные отмели.
В этот день он сократил расстояние, отделявшее его от судна, на три мили; в следующий — на две, ибо теперь он полз, уподобившись Биллу, на четвереньках. К концу пятого дня до судна оставалось еще семь миль, а он уже не мог проползти за день и милю. Но бабье лето держалось, и человек продолжал ползти и впадать в забытье, ползти и впадать в забытье, и больной волк, отдуваясь и кашляя, тащился за ним. Колени человека обратились, как и ступни, в голое мясо и, хоть он обмотал их тканью, которую оторвал от спины своей рубашки, они оставляли на мху и камнях кровавый след. Один раз, оглянувшись, он увидел, как оголодавший волк жадно вылизывает этот след, и отчетливо понял, каким может стать его конец, — если… если он не сумеет расправиться с волком. Так началась самая мрачная из когда-либо разыгранных трагедий бытия: больной человек полз и полз, больной волк ковылял за ним — два живых существа влачили свои умирающие тела по пустыне, и каждый жаждал отнять у другого жизнь.
Будь этот волк здоровым, происходившее не так удручало бы человека, но мысль о том, что он попадет на прокорм этой мерзкой, полумертвой твари, была ему отвратительна. Он все еще оставался разборчивым, хоть мысли его и начали снова блуждать неведомо где, и галлюцинации опять сбивали его с толку, а сознание прояснялось все реже и на сроки все более краткие.
Однажды его разбудил тихий хрип, раздававшийся где-то совсем рядом. Волк, прихрамывая, отступил, споткнулся и упал, не устояв от слабости на лапах. Выглядело это смешно, но человека нимало не позабавило. Он больше не испытывал страха. Слишком далеко зашел он для этого. Однако сознание его ненадолго прояснилось, и он полежал немного, раздумывая. До судна оставалось не больше четырех миль. Человек, когда ему удавалось стряхнуть застилавшую глаза пелену, различал судно совершенно ясно, как различал и белый парус шлюпки, прорезавший сверкающую воду залива. Да только четырех миль ему не проползти. Он сознавал это и сознавал с полным спокойствием. Он понимал, что не одолеет и половины мили. И все-таки, хотел жить. Разве это разумно — умирать после всего, что он испытал? Судьба требует от него слишком многого. Но, умирая, он все равно отвергал смерть. То было, возможно, безумием чистой воды, однако, и оказавшись в самых лапах смерти, он бросал ей вызов и умирать не желал.
Человек закрыл глаза и с бесконечной тщательностью собрал в один комок все свои силы, сказав себе, что должен одолевать удушающую усталость, которая затапливала, точно морской прилив, все полости и прожилки его существа. Да, усталость походила на море, которое вздымалось и опускалось, мало-помалу затопляя его сознание. Временами он уходил в нее почти с головой и плыл, одолевая забытье все более слабыми гребками, и все-таки, благодаря некой странной алхимии души, отыскивал еще один, новый остаток воли и прорывался к поверхности.
Не шевелясь, лежал он на спине, слушая, как приближаются к нему сиплые вдохи и выдохи больного волка. Они подбирались все ближе, ближе, время тянулось бесконечно, но человек по-прежнему не шевелился. Вот они уже звучат у самого его уха. Сухой, шершавый, словно наждачный язык проехался по его щеке. И он выбросил перед собой руки — вернее, попытался выбросить их. Пальцы его скрючились, точно когти, но сомкнулись они в пустом воздухе. Быстрота и уверенность движения требуют силы, а сил у человека больше не осталось.
Терпением волк обладал неимоверным. Но и человек ему в терпении не уступал. Половину дня пролежал он недвижно, борясь с бессознательностью, ожидая, когда приблизится существо, которое жаждало пожрать его и которое сам он стремился пожрать. Море усталости то и дело перехлестывало через него и человеку начинали сниться длинные сны, однако все это время, засыпая и просыпаясь, он ждал сиплого дыхания и грубой ласки волчьего языка.
И однако же, дыхания он не услышал, а медленно выскользнув из сна, ощутил, как язык саднит его ладонь. Человек ждал. Ладонь мягко сжали клыки; нажатие их усилилось; волк напрягал последние силы, чтобы возить зубы в пищу, к которой он подбирался так долго. Но и человек ждал долго и теперь почти уже прокушенная ладонь его стиснула челюсть волка. И вторая ладонь медленно подползла к морде слабо дергавшегося зверя, чтобы столь же слабо вцепиться в нее. Еще пять минут, и человек всем своим телом придавил волка к земле. Сил, чтобы придушить его человеку не доставало, но лицо его притиснулось к шее волка и рот уже был набит звериной шерстью. Прошло полчаса и человек ощутил в горле теплую струйку. Приятного в ней было мало. Словно расплавленный свинец проталкивался в его желудок — и проталкивался одним лишь напряжением воли. А потом человек перевалился на спину и заснул.
На борту китобойного судна «Бедфорд» находились члены одной научной экспедиции. Они-то и заметили с палубы нечто странное на берегу. Какое-то существо перемещалось по песку к воде. Определить, что это такое, они не смогли, и, как положено честным исследователям, спустились в шлюпку, покачивавшуюся на воде у борта китобойца, и подплыли к берегу, дабы все выяснить. И увидели нечто вроде бы и живое, но названия человека достойное навряд ли. Оно было слепо и лишено сознания. Оно корчилось на земле, точно чудовищный червь. Бóльшая часть усилий его никаких результатов не приносила, однако червь упорствовал, извивался и перекручивался — и продвигался вперед на фут, примерно, за час.