Чем яснее видел Льевен неистовую любовь Леоноры к Майралю, тем сильнее становилась его страсть. Она много плакала; он целовал ее руки.
— Знаете ли вы, мой истинный друг, — сказала она ему через несколько дней, когда он в туманных выражениях говорил ей о своей любви, — мне кажется, сумей я доказать Майралю, что никогда не пыталась высмеять и одурачить его, быть может, он и полюбил бы меня!
— У меня очень мало денег, — ответил Льевен, — от скуки я сделался игроком. Но, быть может, бордоский банкир, которому меня рекомендовал мой отец, не откажет выдать мне пятнадцать или двадцать луидоров, если я буду умолять его об этом. Я готов на все, даже на подлость; с этими деньгами вы сможете поехать в Париж.
Леонора бросилась к нему на шею.
— Боже великий! Почему я не могу полюбить вас? Как! Вы прощаете мне мои ужасные безумства?
— До такой степени, что я бы с восторгом женился на вас, прожил с вами всю жизнь и считал бы себя счастливейшим из смертных.
— Но если я снова встречу Майраля, я буду настолько безумна и преступна, что покину вас, моего благодетеля, и упаду к его ногам, я это чувствую.
Льевен покраснел от гнева.
— Мне остается лишь одно средство, чтобы излечиться, — сказал он, покрывая ее поцелуями, — убить себя.
— Ах, нет, не делай этого, друг мой! — говорила она.
После этого никто больше его не видел. Леонора стала монахиней в монастыре урсулинок.