— Нету — будет, — и обернулся к Акулине. — Пойдем, Матвеевна. В таком деле без Нюрки не обойтись.
— Погоди! — Савельевич схватил Ивана за рукав. — Вы уж сегодня долго-то не работайте. В гости ждать будем!
— Добро!
Иван и Акулина ушли.
Маркеловы были давнишними соседями Тимошкиных. Всю жизнь они прожили в дружном согласии, и только однажды получилась между ними размолвка. Было это двенадцать лет назад, когда Иван Маркелов, в послевоенные годы бессменный лахтинский бригадир, первым высказал мысль о переселении колхозников на новые места. Для ким-ярских стариков, в том числе и для Тимошкиных, такое предложение было громом средь ясного неба. Оказавшись на общем колхозном собрании в меньшинстве, старики обвинили Ивана во всех смертных грехах. Говорили, что он будто бы таким способом хочет сбежать из колхоза, что по его вине люди разорятся и останутся без крыши над головой, а земля, обжитая дедами, пропадет без всякой пользы. Предрекали, что ничего, кроме великого горя, переселение не принесет людям и потом они сами проклянут не только Ивана, но и тот день и час, когда послушались его и согласились на такое неслыханное разорение родной земли.
Когда началось переселение, со всех концов потянулись в Ким-ярь те, что уже давно жили в городах и рабочих поселках и приезжали к своим отцам и матерям лишь летом, в гости. Теперь они увозили стариков с собой, навсегда прощаясь с землей детства.
Заметались, не зная, как быть, Кирик и Акулина Тимошкины. Они тоже ждали Василия, но не дождались: знать, не дошла до сыновьего сердца тревога отца-матери.
— Тебе что? — с горьким укором говорил тогда Ивану Кирик Савельевич. — Тебе хоть в сузёмной болотине место отведи — не пропадешь: сам в силе, женка здоровая, батько еще работать может, и ребятенки растут. А мы куда денемся? Нам-то как жить? Остатнее хозяйство нарушить, хоромину бросить и в Хийм-ярь, как головой в омут? А ежели работать силушки нету?
— С вас никто работу не спрашивает, — хмуро ответил Иван. — И под открытым небом не останетесь. Огород тоже будет. А если боитесь в Хийм-ярь ехать, поезжайте к своему Ваське. Других-то стариков сыновья да дочки к себе забирают.
— Других забирают, а ежели Василий не приехал? Да и до нас ли ему? Он на большой службе, на письмо и то времени нету.
— Совести нету!
— Бог тебе судья, Иванко! — заплакал старик. — Останемся одни, и наше горюшко на твоей совести.
Однако Кирик и Акулина остаться в Лахте не рискнули. Они уложили все свое имущество в сундук и стали терпеливо ждать очереди на переезд. Уехать они решили в числе последних в тайной надежде, что, может быть, за эти оставшиеся до отъезда недели сын все-таки приедет.
Но по мере того, как одна за другой пустели ким-ярские деревни, молва доносила до Тимошкиных вести о том, что еще кто-то из стариков отказался от переезда, еще кто-то надеется на приезд то ли дочери, то ли сына. И чем дальше, тем больше было таких вестей.
— А что, матка, — не выдержал Кирик, — раз другие остаются, чего мы станем зорить свое хозяйство? Давай, тоже останемся. Не одни будем. В людях хорошо, а дома — лучше! Дома и стены пособляют жить.
Акулина не возражала.
В хмурый ноябрьский день, уже по санному пути, пришли трактора за последними переселенцами. С этими тракторами приехал и Иван Маркелов, уезжавший смотреть новое место. К той поре семья Маркеловых уже полностью подготовилась к переезду, осталось только забить окна дома деревянными щитами, которые старательно сколотил из струганых досок Митрий Маркелов.
И вдруг Иван объявил семье:
— Развязывайте узлы, наводите в избе порядок. Мы останемся здесь.
Кирик Савельевич, узнав о таком обороте, прибежал к Ивану с покаянием.
— Не серчай, ради Христа, не таи обиду за те слова, которые я тебе по глупости говорил! — взмолился старик. — Соседями были — соседями останемся.
— Брось, Савельевич, — вздохнул Иван. — Какая может быть обида? Вы и так обиженные.
Первые три года Маркелов и Тимошкины жили одним хозяйством. Кирик помогал Митрию и Ивану пасти телят, которых стали пригонять на откорм из Хийм-ярь, Акулина ходила на сенокос. Но доля стариков Тимошкиных в совместном труде быстро таяла: силы иссякали. На четвертый год Савельевич сказал Ивану:
— Я больше так не могу. Мы ведь твой хлеб едим. И корова вашим сеном сыта.
Тогда Иван согнал корову Тимошкиных в Саргу и продал. Старикам отдал все деньги.
С тех пор соседи жили каждый своим домом. Но Иван по-прежнему вёснами пахал Тимошкиным огород, за «спасибо» обеспечивал их дровами и рыбой. Когда Маркеловы ездили в Саргу, они безотказно привозили старикам из магазина все, что те заказывали. Но жизнь для Кирика и Акулины год от года все более теряла смысл, заказы их становились все скромнее и скромнее. Наконец, лишившись надежды когда-нибудь свидеться с сыном, Тимошкины махнули на все рукой. Они быстро одряхлели и стали жить, как говорится, одним днем, безразличные и равнодушные ко всему на свете.
Бывало, истопит Нюра баню, зайдет к Тимошкиным, скажет: «Сходите-ко, помойтесь да попарьтесь, а я той порой хоть в избе у вас приберу да вымою!» — «А зачем? — уныло ответит Савельевич. — Нам и так ладно. Ты уж, Нюра, не тревожь нас...»
И вот теперь, когда Акулина ушла к Маркеловым, Кирик Савельевич долго оглядывал избу. Он будто впервые увидел всю убогость своего жилища, груды пыльного хлама в углах и на полках, который копился годами. Он принес из сарая плетеный кузов, поставил его посреди избы и с радостным остервенением принялся швырять в него все лишнее, истлевшее, источенное мышами. Пыль поднялась — до потолка!
Акулина, возвратившаяся от соседей, открыла дверь да так и замерла — испугалась, что дед на радостях тронулся умом.
— Чего стала? Пособляй! — прикрикнул на нее Савельевич. — Все выкинем, чтобы это барахло настроенье Василью не портило, чтобы в доме было, как у людей, чтобы... — он, размахнувшись, бросил в кузов кирзовые сапоги с отопревшими подошвами.
Вслед за Акулиной в избу вошла Люська Маркелова, тоненькая рослая девчонка. В охапке она держала большую кипу газет.
— Дедо! Ты сильно не пыли, — сказала она строго. — Я стены оклеивать буду.
Савельевич просиял.
— Айда Люська, ай да молодец!.. Да втроем-то мы... — он потряс бородой, не находя слов. — До чего жить охота стало!..
...К вечеру изба Тимошкиных преобразилась: посветлела, и даже низкий потолок будто стал выше. У печки, обмазанной белой глиной, жаром блестел самовар. Нашлись и занавески на окна, и домотканый половик к порогу, и стекло к десятилинейной лампе.
Савельевич, удовлетворенный, сидел у раскрытого окна и аппетитно курил самокрутку. Акулина жарила на тагане рыбу.
Старик с прошлой осени не ходил к соседу — был слаб, а тут почувствовал силу и мучительно думал, какое бы найти заделье, чтобы наведаться к Маркеловым и поделиться с ними радостью, распиравшей душу. Конечно, через час-полтора Маркеловы сами придут в гости, да это ведь больно долго ждать! До той поры еще в баню надо сходить... И вдруг старика осенило.
— Придется мне, матка, до Маркелов дойти, — сказал он озабоченно.
— Почто?
— Пусть-ко Митрий волосье постригет. А то неловко, оброс, как батюшко. Перед баней-то как раз бы хорошо.
— Ладно. Поди. Только, смотри, потихоньку!
— Да я уж тихонюшко!.. — обрадовался старик понятливости и уступчивости жены.
Вот и в дом Тимошкиных пришел праздник.
Василий Кирикович, взволнованный и улыбающийся, сидел, как и положено, в красном углу и смотрел то на отца, то на мать. В эти минуты он чувствовал себя счастливейшим человеком. Пусть тяжела и долга была дорога к отчему дому, но тем желанней этот отдых, тем полней радость, тем приятней сидеть вот так между отцом и матерью в родном доме, в том доме, где появился на свет и рос.
За столом было оживленно, как бывает всегда в деревенских семьях при наезде долгожданных гостей, и разговор велся самый что ни на есть бесхитростный. Акулина Матвеевна уже второй раз сообщала Нюре Маркеловой, дородной крупной женщине с добродушным широким лицом, о том, как накануне молилась за сына и его семейство и как утром, едва затопила печку, уголь так и скочил прямо в подол.
— А это верная примета, что гости будут! — забываясь, говорила она по-вепсски.
Савельевич же рассказывал Митрию Маркелову, маленькому старичку с ясными, как у ребенка, глазами, недавний сон: будто он, Кирик, выйдя на крыльцо по нужде, увидел на озере большой белый пароход, и будто этот пароход плыл прямёхонько к лахтинскому берегу, и много света было от него вокруг.
— Я и не знаю теперь, сон ли то был, а может, видение? — растерянно говорил Кирик, заглядывая в лицо Митрия. — И все гадал: перед какой радостью эдакое привиделось? А на-ко вот, сын приехал!..
Василий Кирикович вглядывался в лицо своего отца, и ему казалось нелепым и странным, как он мог в первый момент встречи не узнать его. Слов нет, отец очень постарел и как-то усох, сжался за эти четверть века, поседела его голова. Но высокий лоб, если поубавить морщин, — прежний, и брови те же, густые и кустистые, и крупный прямой нос, и широкие скулы...
«Нет, это просто замечательно, что мы здесь, что мы, наконец, вместе!» — мысленно заключил он и глянул на сына. Герман сидел рядом с бабкой, опустив голову, и вяло ковырял вилкой жареную рыбу. Брови Василия Кириковича чуть сдвинулись. На какой-то миг он представил себя на месте сына и понял: Герману одиноко и скучно за этим столом. Если б еще говорили не по-вепсски... Он взял вилку и постучал по стакану. Сразу стало тихо.
— Я бы попросил всех говорить по-русски, — извиняющимся голосом сказал Василий Кирикович.
Нюра виновато опустила глаза, Савельевич и Акулина пришибленно сникли, а дед Митрий удивленно спросил:
— Неужто, Васька, ты напрочь забыл наш язык?
Такое обращение покоробило Василия Кириковича, но он не подал виду, сухо ответил: