— Дело не во мне. Здесь еще и Герман.
— Ну, ну, — закивал Митрий. — Понимаю. Только хочь по-русски, хочь по-татарски, а молодому со стариками сидеть, что с нелюбой под венцом стоять!
«Не у тебя ли мне спрашивать, где сидеть и что делать?» — уязвленно подумал Герман.
Наступило неловкое молчание. Все сидели понуро, и лишь Иван Маркелов невозмутимо хлебал деревянной ложкой уху.
— Да, жизнь все-таки интересная штука, — задумчиво сказал Василий Кирикович, желая как-то. сгладить неловкость, вызванную последней фразой Митрия Маркелова. — Я всегда считал, что наши ким-ярские места лучше саргинских — богаче озерами и лесами, живописнее. И тем не менее Сарга поднялась, отстроилась — теперь ее не узнаешь! — а Ким-ярь опустело... Просто удивительно!
— В Сарге земля лучше, — вступил в разговор Иван. — Стянул колхоз все деревеньки в одно место, обзавелся тракторами да комбайнами — и пошло дело.
— Хорошо. А почему здесь так не сделали? Деревенек по нашим лесам тоже немало раскидано.
— Деревень много — земли нету.
— То есть как — нет земли? — не понял Василий Кирикович.
— А так. Какая это земля? Слезы одни. Кафтанные заплатки... Пока на войне не побывал, и я не знал, что такое настоящая-то земля, не ведал, какая она есть. А прошел Белоруссию, Украину, Польшу, Германию — насмотрелся. Ох, какие есть на свете зе́мли, какие поля!.. Сутками бы на тех полях работал. И все мечтал: останусь жив, уеду на Украину — пускай душа тешится.
— Почему же не уехал?
Иван грустно улыбнулся.
— Видишь ли, в народе говорят: хилое дитя сильней к сердну прикипает. Так и у меня вышло. Вернулся домой, а здесь — разруха, бабы на тощих лошаденках по тем кафтанным заплаткам за плугом ходят, у Нюрки моей — невестой еще была — ладони от мозолей заскорузлели, а батько на работе до того изошел — кожа да кости... Ну куда я поеду?! Худа земля — камень на камне, и родит мало, однако своя, до боли сердечной родная. Вот и остался. Принял Лахтинскую бригаду, да так и тянул эту упряжку до переселения.
— Да, ничего не скажешь, трудное было время, очень трудное, — покачал головой Василий Кирикович. — Но все-таки вернемся к началу нашего разговора. Я понял так, что слить здешние деревни в одну, как в Сарге, было нецелесообразно — нет хорошей земли. И что же? Тогда колхозники решили переселиться? Так, что ли?
— Надо ли, Васенька, старое ворошить? — осторожно вмешалась Акулина, которой не хотелось вспоминать за праздничным столом то полное тревог и отчаяния время.
— Надо, мама. Это же очень интересно! — возразил Василий Кирикович и вновь обратился к Маркелову: — Верно я тебя понял?
— Не совсем. Стягивать здешние деревни в одну никто и не собирался. Нас просто хотели объединить в один колхоз. Хозяйство получилось бы на полрайона, из конца в конец километров на тридцать. А какой толк? В Сарь-ярь — за пятнадцать-то километров — только летом попасть можно и то на лодке, в Хаб-ярь — только зимой, когда болота промерзнут... Мы, конечно, от такого объединения отказались и стали просить районные власти, чтобы нам разрешили переселиться на новые места.
Василий Кирикович вскинул голову.
— Даже так?!. Значит, инициатива переселения исходила от самих колхозников? И чем же вы мотивировали свое желание переселиться? Ведь нужно было как-то объяснить, обосновать.
— А чего доказывать? И так всем всё было понятно. Полянки наши — сплошной камень. Технику применить невозможно. На пахоте — конный плуг, посев — из лукошка, хлеб убирали серпом да косой. А в других местах, в том же Хийм-ярь, хорошие земли запускались, трактора простаивали, потому что не хватало рабочих рук.
— Но откуда вы узнали про Хийм-ярь? — любопытствовал Василий Кирикович. — И вообще, это же чрезвычайно сложное дело — организовать переселение целых деревень.
«Нашел тему для разговора!» — тоскливо подумал Герман, которого меньше всего интересовало, когда и как произошло в этих краях переселение.
— Узнали просто. Земля, говорят, слухом полнится. Кроме того, на общем собрании ходоков выбрали — толковых хозяйственных людей, выделили им денег из колхозной кассы и отправили в командировку подыскивать подходящее место...
Герман не выдержал, поднялся из-за стола.
— Ты что, Гера? — встревоженно спросил отец.
— Схожу на улицу, проветрюсь. А то здесь душно.
— Да, да, конечно. Сходи, подыши деревенским воздухом, — и Маркелову: — Рассказывай, Иван Дмитрич, как же дальше развертывались события?..
Герман вышел на крыльцо.
Догорала вечерняя заря за лесом. В небе густой россыпью светились звезды. Под горой, теряясь в мрачной, седой от тумана дали, простиралось озеро. Чужое. Таинственное. С непонятным и странным названием — Ким-ярь.
Напрямик, без тропки, Герман спустился на берег. Под ногами заскрипела галька. Остановился и долго смотрел в туманную даль. Потом представил на мгновение, что вокруг на много, много километров нет ни души, нет никого, кроме диких зверей в дебрях лесов, и ему стало одиноко и неприютно под этим небом. Он закурил и побрел вдоль берега.
«А наши сейчас где-нибудь в ресторанчике, — вспомнил он о своих друзьях. — Коньячок тянут. И Розка, конечно, с Владиком...»
Он настолько живо увидел свою любовь, будто она была вот тут, перед ним — стройная и легкая, как балерина, на тонкой белой шее тяжелые бусы из граненого горного хрусталя, кокетливый, всегда чуть насмешливый взгляд больших голубых глаз, и губы — красивые, чуть подкрашенные, так любившие целоваться... А рядом — Владик. Он, конечно, не упустит момент поволочиться за Розалией. Этот самовлюбленный удачник, привыкший сорить деньгами направо и налево, на удивление легко умеет завлекать и опутывать девчонок, а потом с не меньшей легкостью порывать с ними. Впрочем, Розалию опутывать нечего. Сама подмазывается к тому, у кого денег побольше... Невольно подумалось, что в далеком городе сейчас никто не помнит о нем, никто по нему не скучает, никто не томится оттого, что он уехал. Понимать это было очень невесело.
А в прибрежных кустах свистели, щебетали и сыпали дробь соловьи. Герман брел по берегу, вслушиваясь в пение птиц, — он не знал, что это поют именно соловьи, ведь никогда прежде не слыхал их — и чувствовал, как сердце понемногу успокаивается и душу наполняет тихая грусть. Так он шел долго, очень долго. В голове даже мелькнула нелепая мысль — не заблудиться бы! Но тут же он посмеялся над собой: ведь если идти берегом назад, то никуда, кроме Лахты, не придешь!
Неожиданно из-под ног с хлопаньем крыльев и надрывным криком шарахнулась в озеро дикая утка с выводком. В первое мгновение Герман оторопел, но быстро сообразил, в чем дело, однако дальше не пошел и повернул к деревне.
Когда поднимался от озера, в доме стариков грянула песня. Герман усмехнулся: похоже, деловая часть закончилась!..
Песня с незнакомым мотивом, видимо, вепсская, лилась в открытые окна дома просторно, напористо. В ней отчетливо слышался сочный женский голос. Он как бы вбирал в себя остальные голоса, не заглушая их, но и не позволяя вырываться. Если же кто-то выбивался из стройного напева, этот голос начинал звучать сильнее и незаметно выравнивал песню.
«А ведь неплохо поют!» — отметил Герман и уселся на крылечке.
На траве еще лежала роса, хотя солнце стояло уже высоко и успело нагреть воздух. Трещали кузнечики; в маркеловском огороде громко ссорились молодые скворцы; с берега доносились печально-звонкие вскрики чаек. Василий Кирикович шагал по улице, вслушиваясь в эти звуки, и задумчиво смотрел на пустые дома. Он силился вспомнить, кто именно жил в том или ином доме, и удивлялся, что память не сохранила такие детали. Впрочем, ничего странного в том не было: с тех пор, как он покинул Лахту, прошло сорок лет. Да, да, полных сорок лет. Ведь если говорить по справедливости, то годом отъезда надо считать год поступления в Чудринское педучилище, а это было еще до коллективизации. Верно, на летние каникулы он приезжал домой и потом, когда работал учителем, свой отпуск тоже проводил в Лахте. Но отпуск — не постоянное жительство: иные интересы, иные заботы.
За деревней Василий Кирикович остановился и долго оглядывал окрестность. На бывших полях, по косогорам, куда ни глянь, всюду стояли уже поблекшие стога сена — работа Маркеловых, а дальше зеленым полукружьем возвышался густой лес. Прежде, помнилось, лес был ниже, прозрачнее, и стоял он намного дальше. К нему через поля тянулись от деревни торные тропы и дороги — на дальние покосы, на болота, к лесным озерам. По этим дорогам возили дрова, по ним же можно было попасть в залесные деревеньки.
По мягкой отаве Василий Кирикович пересек поле и направился вдоль опушки в надежде отыскать хоть какую-нибудь тропу. Но сколько он ни шел, глаз нигде не заметил следов былых дорог и тропинок.
Высокий березняк, что тянулся вдоль скошенных полей, звенел голосами птиц. От него пахло росным разнотравьем, муравейниками, спелой земляникой и еще чем-то медвяным и сладким. Василий Кирикович свернул в лес, прошел немного, остановился. Он смотрел на эти белые, устремленные в небо, прямые, как свечи, стволы берез, и в сознании его исподволь возникало странное видение: белый-белый снег, каряя лошадка, запряженная в дровни, на дровнях — отец в рыжем нагольном полушубке, за спиной у него, под сыромятным ремнем, сверкает отточенным лезвием топор, а в задке дровней на охапке сена — парнишка лет десяти, в серых подшитых катаниках, в суконной, на вате тужурке и в большой не по голове шапке; руки, чтобы не зябли, засунуты глубоко в рукава; а по-за дорогой куда-то назад уплывают скирды необмолоченного хлеба и стога́ с большими снежными шляпами на макушках, потом — кусты, молодые березки и елки... Какая долгая была тогда езда за дровами! Уезжали из дому еще в предрассветных сумерках, а возвращались с возом уже в темноте, когда в Лахте желто светились окна.
Василий Кирикович вздохнул и побрел березняком вдоль полей в обратную сторону. То тут, то там меж берез зеленели малинниками небольшие каменные островки. На некоторых островках малина почему-то не росла, и камни покрылись бархатистым зеленым мошком. Василий Кирикович не сразу понял, кому и зачем понадобилось собирать камень в лесу, а потом вдруг сообразил, что эти березы поднялись на бывших полях. Ну да, конечно! Эта земля когда-то пахалась, и на таких вот каменных островочках среди полей он мальчишкой собирал первую землянику. А еще земляника рано поспевала на Тишкином запольке... Он живо вспомнил маленькую круглую полянку среди молодого сосняка, полянку солнечную и теплую, наверно, потому, что лахтинские ребятишки бегали туда только в хорошую погоду. Там они жгли костры, копались в мелком желтом песке, пекли на углях картошку и грибы... Тишкин заполек был где-то в этой стороне, но где именно, Василий Кирикович вспомнить не мог.