Людмила несколько раз перечла записку и гневно разорвала ее. Взволнованная, смущенная, она готовилась ко сну, в то время, как ее голова горела, все тело прохватывала горячая дрожь. В горле и груди что-то щекотало, она не могла удержать истерический смех, клокотавший в груди. Она тихо смеялась, вздрагивая плечами, из ее глаз бежали слезы. Подушка, к которой она припала, чтобы заглушить смех, намокла от слез...
V.
Каждое утро получала Людмила записки Лунца в парикмахерской и каждый вечер находила их у себя в комнате на туалете, куда клала их ее мать, недоумевавшая, но боявшаяся расспрашивать дочь. Они походили одна на другую, хотя и составлялись из различных выражений, неизменно начинаясь со слов: "Люблю вас" и кончаясь словами: "Жду вас"...
Целый поток нежных, страстных, любовных слов изливался на Людмилу, не истощаясь, вея настоящей любовью, неутолимой страстью. В каждой записке было не больше пятнадцати-двадцати строк, но эти строки накоплялись, сливались, образуя целое море любовного красноречия, страстного безумия. Их сумасшедшая настойчивость, нервность напряженного ожидания, трепетавшая в словах, подавляли Людмилу, сообщали ее нервам неодолимый трепет. Она рвала записки одну за другой, с гневом обиды, с раздражением оскорбленной стыдливости и чистоты, но не могла побороть в себе искушение прочитать их, прежде чем разорвать...
Мало-помалу любовный дурман начинал оказывать свое действие, окружая голову Людмилы горячим душным облаком, наполняя тело дрожью желания, упоением этого нежного, горячего поклонения. Она не пропускала ни одного слова, чтобы не запомнить его, не впитать его всем своим женским существом, изголодавшимся по любви, лести, комплиментам. В ней проснулось дремавшее до сих пор тщеславие, заговорила гордость женщины, которую любят, которой поклоняются и которой жаждут...
Рассудочно не придавая значения этим запискам, смеясь над ними, как над чудачеством, оскорбляясь целью, к которой они должны были прокладывать путь, Людмила удивлялась, недоумевала, возмущалась, но с острым любопытством, болезненным наслаждением принимала их сладкий яд, незаметно для себя отравляя им свою душу, свой мозг, свое невинное тело. Она привыкла к чтению этих записок, к ежедневному приему этого любовного яда, как привыкают люди к морфию, гашишу, алкоголю. Они становились для нее необходимыми, наполняя ее безрадостную жизнь, придавая ей подобие живого, трепетно текущего существования...
Вместе с тем в Людмиле вспыхнула мечтательность ее первой юности, голубой весны девического расцвета, давно оставшейся позади нее. Ее воображение разыгрывалось с прежней силой, словно ей снова было шестнадцать лет, словно только что созрело ее тело, налившись горячей кровью, страстью. Перед ее глазами, плававшими в тумане грез, рисовались картины весеннего, молодого, сантиментального счастья. Любовные мечты девушки! Это -- весенний туман, плавающий над землей, насыщающий ее влагой, приготовляющий ее к жизни, к принятию плодотворного света и тепла солнца -- любви. Это -- золотой летний зной, наливающий сладкими, ароматными соками яблоко Евы, таящее в себе жгучую тайну познания страсти. Это -- таинственная, чарующая песнь зеленого Пана, божественного бродяги, милого проказника весны, властный зов природы к осуществлению ее предначертаний, светлая музыка легкокрылых эльфов, пляшущих у брачного грота Венеры...
Мечты одолевали Людмилу. Она мечтала в парикмахерской за работой, совершенно забываясь, устремляя затуманившийся взор в пространство, мимо всего обыденного, обычного, машинально перебирая пальцами волосы посетительницы и складывая их в фантастическую прическу, не имевшую ничего общего с выбранным той фасоном. Она мечтала на улице, возвращаясь домой и дома, рассеянно разговаривая с матерью, не слушая ее, отвечая невпопад. Едва проглотив стакан чаю, уходила к себе, ложилась, не раздеваясь, на постель, и с широко открытыми глазами, с завеянным тенью мечтаний лицом, отдавалась этому сладкому творчеству возбужденной фантазии, остававшейся в границах целомудрия, не переступавшей за черту ее девической чистоты и стыдливости...
Людмила до изнеможения упивалась своими мечтами, в которых неизменно был он, любящий ее, любимый ее.
Весь любовный, романический бред прочитанных ею романов прежних отроческих мечтаний, поднялся в Людмиле под влиянием записок Лунца, взбунтовавших ее кровь, всколыхнувших дремавшие до сих пор чувства. Подобно старым, заглохшим было росткам, развернувшимся под благодатным весенним дождем, в душе Людмилы снова задрожала надежда, возникла жажда счастья, требовавшая удовлетворения хотя бы призрачными образами мечтаний.
VI.
Людмила убирала у себя в шкафу, вынимала платья, вытряхивала их, пересматривала старые блузки, которые нуждались в переделке, советовалась об этом с матерью, помогавшей ей. В самой глубине шкафа уже десять лет висело белое платье ее покойной сестры. Людмила никогда не одевала его: куда ей было идти в таком нарядном шелковом платье? Она даже ни разу не примерила его из какого-то суеверного страха, словно в нем осталась часть существа покойницы.
Людмила отвернула простыню и смотрела на платье долго, сосредоточенно.
-- В этом платье венчалась бедная Серафима, -- сказала мать дрогнувшим голосом. -- Разве ты не узнаешь его, Лила?..
-- Да, знаю... -- задумчиво отозвалась девушка, не сводя с платья взора.
-- Оно не принесло Симе счастья, -- продолжала старуха словно про себя, предаваясь горькому воспоминанию, -- во время венца она была уже не в своем уме, но никто не замечал этого. Думали, что от счастья она такая странная. А на другой день она никого не узнавала, и когда я пришла -- она спросила: что это за женщина, что ей нужно?.. Это был страшный, кошмарный день!.. К вечеру Симы не стало. До сих пор понять не могу, где она достала яд!..
Людмила не слушала матери, занятая своими мыслями. Венчальное платье, свадебный кортеж, венчание, свадебный бал -- целый новый мир открывался для ее фантазии. На ее лицо уже набежала тень мечтаний, глаза затянулись их матовой дымкой. Она застыла в неподвижности овладевшей ею грезы...
Мать с тревогой смотрела на нее. Точно так же задумывалась Серафима, просидевшая в девушках до тридцати двух лет. Слова толком от нее нельзя было добиться, когда она погружалась в свои мечты. Старуху пугала мечтательность Людмилы...
С этого дня грезы девушки устремились по новому пути, который, собственно, являлся только естественным продолжением старого. Она стала мечтать о том нежном периоде любовных отношений, который наступает вслед за признанием, за первым поцелуем; помолвка, обручение, обмен колец, сдерживаемая жажда близости, подавляемое желание поцелуев, объятий. Всюду невесту и жениха встречают любопытные взгляды, таинственный шепот, какая-то особая почтительность, нежная предупредительность. А эта чудесная борьба между "ты" и "вы", это сладкое, томительное ожидание дня, который увенчает золотым венцом их любовь, эти приготовления к брачному празднику и брачной жизни!.. Белое венчальное платье, белый венок на волосах и легкое облако фаты -- символ девичества, красующегося своей чистотой, нетронутой белизной невинности! Белая невеста! Белое торжество! Последний праздник девственности, открывающий девушке вторую вечность ее существования -- жизнь женщины!..
Свадебные церемонии приобрели в глазах Людмилы особенную привлекательность. Заметив на улице целый ряд карет, несшихся друг за другом с веселой, торжественной торопливостью, она останавливалась с тревожно бьющимся сердцем, следя их мягко катящуюся вереницу, заглядывая внутрь их тесных, уютных помещений, где сидели женщины и мужчины -- по три-четыре человека в каждом. Белая фата и венок на голове тотчас же указывали, кто из женщин этого кортежа -- невеста. Людмила на мгновение приковывалась взорами к этой счастливице, дождавшейся праздника своей невинности, удостоившейся золотого венца любви и брака, -- и с болью в сердце отрывалась от этого видения своих мечтаний, словно перед ней мелькала ее собственная судьба, обманувшая ее, умчавшая в этой карете ее счастье, ее торжество...
Иногда, если у нее было свободное время, она шла в ближайшую церковь, куда направлялся свадебный кортеж, и замешавшись в толпу нарядных, празднично настроенных гостей и непрошенных свидетелей чужого торжества, привлеченных простым будничным любопытством, с глубоким вниманием следила церемонию венчания, не пропуская ни одного звука, ни одного движения. Наблюдая со стороны, совершенно непричастная к чужому счастью, она мечтала о своем с лихорадочной дрожью, блаженным страхом и томящей радостью настоящей невесты, словно она сама стояла под венцом и рядом с ней был ее жених, избранник, которому она готовилась отдать свою невинность, любовь, жизнь. Она чувствовала его около себя и трепетала от этой близости, от слов брачного церемониала, отдававших ее в объятия возлюбленного, благословлявших ее на восторги неведомых наслаждений. Ее сердце падало и замирало, она стояла бледная, неподвижная, стиснув пальцы рук, затаив дыхание, уставясь большими немигающими глазами в эту, принявшую реальные формы, картину своей мечты, которой, может быть, никогда не суждено было сбыться...
VII.
Маленькая квартирка из трех комнат, где Людмила жила с матерью бесконечное число лет, в которой она свыклась, сроднилась с каждой вещью, со всеми мелочами ее скудной, обветшалой обстановки -- теперь становилась для нее темницей, не имевшей никаких -- ни радостных, ни трагических -- воспоминаний, темным склепом, где была погребена ее бесцветная юность, где суждено было ей похоронить и остальную часть жизни...
Она говорила матери:
-- Это ужасно, мама, что мы не можем куда-нибудь переехать, переменить обстановку, изменить жизнь!.. Я не могу здесь ни на что посмотреть, чтобы тотчас же не испытать тоски, отвращения, скуки! Я не нахожу себе больше места в наших комнатах, меня что-то гонит из одной двери в другую, пока я не приду в переднюю, к выходной двери. Но куда пойти дальше? Мне решительно не к кому пойти!.. Что ты думаешь об этом, мама?.. Может быть, я схожу с ума, как сестра Серафима?.. Или я пришла к той последней точке, за которой уже нечего ожидать, и мне остается только плакать или... умереть?..