А утром герой понять ничего не мог. Он проснулся от криков диких зверей, доносившихся снизу, с улиц, и отскакивающих эхом от стен огромных хижин. А та обезьяна, что подняла его почти на крышу этого огромного сарая, в котором он уснул… Что за дивные звери! Какое великое множество хриплых бук, гигантских аистов, огромных говорящих макак, колдовских птиц и жар-змей на потайных тропах, в подземных ходах, на череде холмов, в которых были продырявлены отверстия, из которых выходило множество народу, и все белые-белые, вот уж точно маниокины дети!.. Герой ничегошеньки не понимал. А ведь женщины еще с ночи пытались, смеясь, втолковать ему, что макака — это никакая не макака, что называется она лифт и что это машина. А с утра они объяснили герою, что весь этот шум, гам, свист, крик, визг, топот, рычанье — совсем не то, что кажется, ведь это клаксоны, дверные звонки, свистки, моторы — и все это машины. Пумы — это вовсе никакие не пумы, это «форды», «хапмобили», «шевроле», «доджи», «мармоны» — и это тоже машины. Муравьеды, жар-змеи, пальмы, на которых вместо плодов растет дым — это грузовики, трамваи, светящаяся реклама, часы, фонари, радиоприемники, мотоциклы, телефоны, столбы линии электропередач, заводские трубы… Это машины, и все, что ни есть в городе, тоже машина и только машина! Герой молча слушал и мотал на ус. И иногда дрожал от страха. И вновь неподвижно сидел, машинально внимал в холодном оцепенении. Его охватило полное зависти уважение к этой поистине сильной богине, женственному Тупану, которого дети маниоки называли Машиной и песнь которой призывнее и громче, чем песни Матери Воды, а ведь она какие пузыри своим голосом по воде пускает.
И тогда герой твердо решил позабавиться с Машиной, чтобы стать императором сынов и дочерей маниоки. Но три девушки громко расхохотались над ним и сказали, что все боги — это всего лишь старые враки, что нет никаких богов и что с машиной не позабавишься, потому что не влезай — убьет. Машина — это никакой не бог, да и женских частей, которые так нравятся герою, у нее нет. Она создана людьми. Она движется от электричества, от огня, от воды, от ветра, от дыма, и люди пользуются силами природы. Даже кайман в такие сказки не поверил бы, а наш герой — и подавно. Он вскочил с кровати и с громадным размахом развел руки, стукнул — хлоп! — левым локтем по сгибу правой руки, энергично повертел правой ладонью в сторону трех девушек и отправился прочь. Говорят, именно тогда был придуман знаменитый обидный жест.
И герой поселился вместе с братьями в пансионе. От той первой ночи паулистанской любви у него весь рот покрылся белыми волдырями, и он постоянно стонал от боли. И никак это было не вылечить — до тех пор, пока Маанапе не стащил ключик от дарохранительницы и не дал его пососать Макунаиме. Герой пососал, облизал и тут же излечился. Маанапе был хороший колдун.
После этого Макунаима целую неделю не ел и не забавлялся, а только и думал о беспобедных сражениях маниокиных сынов с Машиной. Машина убивает людей, но люди при этом правят Машиной… В смятении он заключил, что маниокины сыны — бессильные хозяева машины, не знающей ни любви, ни отвращения, и что ни маниокины сыны, ни машина не обладают тайным знанием, а иначе не мог объяснить себе все эти злоключения. Вот до чего довела его тоска. А однажды ночью, сидя с братьями на краю балкона, Макунаима объявил:
— В этой борьбе маниокиным сынам не победить машину, а машине не победить маниокиных сынов. У них ничья.
Больше он ничего не заключил, потому что еще не привык к длинным речам; но притом он начал потихоньку и путано, сбиваясь в собственных суждениях, размышлять о том, что Машина — это такой бог, над которым люди на самом деле не имеют никакой власти, потому что они не сделали из нее, например, понятную всем русалку, но при этом она вот она, повсюду и всегда сопровождает человека. Во всей этой путанице ясно был виден один лучик света: это люди на самом деле были машинами, а машины были людьми. Макунаима громко расхохотался. Он стал вновь свободен и доволен, как слон. Тогда он обратил Жиге в машину-телефон, позвонил в кабаре и заказал лангустов и француженок.
На другой день он так утомился от буйных празднеств, что почувствовал страшную тоску. И вспомнил о муйракитане. Герой решил действовать быстро, ведь змею надо убивать с первого удара.
Венцеслав Пьетро Пьетра жил в прекрасном шатре посреди леса в конце улицы Мараньян с видом на Пакаэмбу. Макунаима сказал Маанапе, что пройдется дотуда, чтоб подружиться с Венцеславом Пьетро Пьетрой. Маанапе произнес речь, в которой показал нежелательность такого похода ввиду того, что у купца ноги пятками вперед, а если Бог его так пометил, то это уж неспроста. Наверняка злобная нечистая сила… Да уж не Пьяймáн-людоед ли он! Макунаима и слушать не захотел.
— А я все равно пойду. Где меня знают, там меня любят, а где пока не знают — там знакомство будет!
Тогда Маанапе решил пойти вместе с братом.
За купеческим шатром росло высокое дерево Дзалаура-Йег, которое дает любые плоды: кэшью, момбины, амбареллы, манго, ананасы, авокадо, жаботикабы, гравиолы, саподиллы, пальмовые, персики, питанги, гуажиру, что пахнет подмышками негритянки — все эти плоды есть на этом дереве. Братья были голодны. Чтобы их не заметили лакомящиеся плодами птицы и звери, они соорудили на нижних ветвях дерева убежище из срезанных муравьями листьев. Маанапе наказал Макунаиме:
— Смотри, если запоет птица, не повторяй ее песни, братец, иначе плакали все мои советы!
Герой кивнул в знак согласия. Маанапе стрелял из сарбатаны, а Макунаима подбирал из-за убежища падающую дичь. Дичь падала с громким треском, а Макунаима складывал в укрытии тинаму, макак, мику, орангутанов, краксов, пенелоп, криптуреллусов, туканов — всю эту дичь. Но весь этот сыр-бор заставил Венцеслава Пьетро Пьетру прервать свое дольче фар ньенте, и он вышел посмотреть, что за шум. А Венцеслав Пьетро Пьетра — это был и в самом деле великан-людоед Пьяйман. Он вышел на крыльцо и пропел по-птичьи, как будто вдали птица кричит:
— Огорó! Огоро! Огоро!
Макунаима тут же повторил:
— Огоро! Огоро! Огоро!
Маанапе понял, что грядет опасность, и тихо сказал герою:
— Прячься, братец!
Герой спрятался за кучей листьев между мертвой дичью и муравьями. И тут-то пришел великан.
— Кто повторил мою песню?
Маанапе сказал:
— Знать не знаю.
— Кто повторил мою песню?
— Знать не знаю.
И так тринадцать раз. Тогда великан сказал:
— Это был человек. Покажи мне его.
Маанапе швырнул великану мертвого тинаму. Пьяйман проглотил тинаму и сказал:
— Это был человек! Покажи мне его!
Маанапе швырнул великану мертвую макаку. Пьяйман проглотил ее и вновь сказал:
— Это был человек! Покажи мне его!
Тогда людоед увидел из-за листвы торчащий мизинец героя и бросил в него стрелу. Раздался протяжный стон, — бах, а-а-а-а-ай! — и Макунаима упал замертво, пораженный стрелой в самое сердце. Великан приказал Маанапе:
— Подавай сюда человека, которого я убил!
Маанапе стал бросать по очереди птиц: хохлатого гокко, сережчатого кракса, перепелов, якана-солнечная спина, но Пьяйман проглотил всех этих птиц и все требовал, чтобы ему подали человека, которого он убил своей стрелой. Маанапе не хотел отдавать брата и продолжал бросать великану птиц и зверей. Долго так продолжалось, и Макунаима тем временем умер. Наконец, Пьяйман закричал дурным голосом:
— Маанапе, внучок ты мой, хватит уже нам с тобой препираться! Подавай сюда человека, которого я убил, а иначе я тебя убью, старый ты пройдоха!
Но Маанапе не хотел отдавать брата. Он схватил разом шесть туш: тинаму, макаку, индюшку жаку, белокрылую индюшку, индийскую курицу и якана-солнечная спина — и бросил их все на землю, крикнув:
— Вот тебе целых шесть, выбирай — не хочу!
Пьяйман разозлился. Он вырвал с корнем четыре толстенных дерева, что растут в разных концах света, и набросился с ними на Маанапе:
— Прочь с дороги, ничтожество! У крокодила шеи нет, а у муравья толстой шкуры! Да я четыре дерева на кончике ногтя держу! Будешь знать, как подложную дичь бросать!
Тогда Маанапе испугался и — бах! — бросил героя на землю. Так Маанапе и Пьяйман изобрели божественную игру труко.
Пьяйман утихомирился:
— Давно бы так.
Тогда он схватил покойника за ноги и потащил за собой в дом. Маанапе в отчаянии слез с дерева. Он уже собрался идти спасать бедного мертвого братца, когда увидел муравьишку-сарарá по имени Камбжик. Муравей спросил:
— Как тебя занесло-то сюда, приятель?
— Я иду за великаном, который убил моего брата.
— Я с тобой пойду.
И Камбжик вылизал всю кровь, что пролилась из тела героя на землю, на траву и на ветви, и пошел впереди Маанапе, показывая ему путь и слизывая оставшиеся капли крови.
Они вошли в дом, пересекли прихожую и столовую, прошли через кухню, вышли на террасу и остановились у двери сарая. Маанапе зажег лучину из куска коры тамаринда, и они спустились по темной лестнице. На самой двери погреба виднелась последняя капля крови. Дверь была заперта. Маанапе почесал нос и сказал Камбжику:
— Ну а теперь куда?!
Тогда из-под двери вылез клещ Злезлéг и спросил Маанапе:
— А куда тебе надо, приятель?
— Я иду за великаном, который убил моего брата.
Злезлег отвечал:
— Хорошо. Тогда закрой глаза, приятель. — Маанапе закрыл глаза. — А теперь открой, приятель.
Маанапе открыл глаза и увидел, что клещ Злезлег обернулся ключом от английского замка. Он поднял ключ с земли и открыл дверь. Злезлег вновь обернулся клещом и сказал:
— Пьяймана можно уговорить, если вином из верхних бутылок хорошенько его напоить.
И Злезлег исчез. Маанапе вытащил десяток бутылок, открыл их — и повеяло превосходным букетом. Это был знаменитый самогон кьянти. Тогда Маанапе прошел в следующую залу погреба. Там-то и был великан со своей подружкой, непрестанно курящей трубку старой каапóрой, которая звалась Сеюси и была невероятно прожорлива. Маанапе отдал бутылки Венцеславу Пьетро Пьетре, отсыпал каапоре табаку из Парá, и парочка забыла обо всем.