— А что — только? — донеслось из толпы. — Свидригайло — князь справедливый, он за Галицкую Русь православную...
— Все за Русь православную, — прищурил глаза мужчина. — Все... Чтобы побольше кусок себе урвать. Токмо мы, русины, еще не знаем, с какой стороны подступить к этой Галицкой Руси...
Туроподобная Въездная башня с двойными воротами, островерхая Владичья и Стыровая, возвышаясь над южной крутизной реки, соединялись толстой стеной, скрывающей от людских и вражеских глаз правительственный центр Волыни: готический из красного кирпича дворец великого литовского князя посреди замкового двора, собор — резиденцию луцкого епископа, каплицу и сторожевые избы.
Могущественную крепость построил на крутом берегу Стыри для себя и потомков — наследников Гедимина — последний галицко-волынский князь Любарт, обрусевший литовец. Крепостью можно овладеть, либо оставив гарнизон без продовольствия, либо лишив воды.
Замок находился в центре многолюдного Луцка, отделенного от Польши непроходимыми болотами, тянущимися вдоль рек Стыри и Сапалеевки; выйти из города можно только по тракту, который идет от Владичьей башни на Литву.
Во дворце из красного кирпича находится резиденция великого князя Литво-Руси Витовта Кейстутовича. От дворца идет подземный ход под Владичьей башней до Гнидавы. В княжеских хоромах собираются время от времени на торжества и приемы европейские монархи, съезжающиеся в Луцк на конгресс. Волынь напрягается изо всех сил, стонет, но по дорогам ежедневно тянутся санные обозы с мешками муки, бочками меда, тушами зубров, лосей. И волынские крестьяне гонят со всех сторон стада быков и овец — чтобы накормить и напоить именитых гостей.
Замок не мог вместить всех европейских правителей и их придворных, что понаехали той зимой, в конце 1430 года.
Витовт отвел для постоя самые лучшие дома в Луцке и в фольварках на окраине города и одного лишь гостя, да и то незваного, из осторожности поселил в сводчатых комнатах Стыровой башни — беспокойного, мятежного, но нынче так нужного ему в тяжбе с королем Польши Ягайлом — своего двоюродного брата Свидригайла Ольгердовича, черниговского князя.
Сегодня — большая ярмарка на площади перед Въездными воротами: на днях конгресс должен закончиться. Сегодня вечером европейские правители совещаются во дворце Витовта: Свидригайло с раннего утра ждет приглашения на совещание.
Не приглашают... Витовт прислал дары, брат Ягайло — милостивое послание, а самого его не приглашают.
Свидригайло ходит по хоромам, словно зверь в клетке, злость и ненависть терзают душу. Вдруг, как молния, в мозгу вспыхивает решение: «У себя созову совет!»
Скрип дверей оборвал размышления князя, на пороге стоял дворовой слуга:
— Державец Олесского замка боярин Ивашко Преслужич-Рогатинец просит тебя, князь, принять его.
— Зови... Зови!.. Как раз кстати...
В хоромы вошел высокого роста рыцарь с седой бородой и, поклонившись, сказал:
— Русинские бояре просят тебя, Свидригайло, посетить наш стан.
Князь, коренастый и приземистый, подошел к гостю и долго стоял молча, присматриваясь — будто взвешивая, стоит ли ему делиться с ним своими замыслами. Боярин тоже молча ждал. Густые волосы, подвязанные выше ушей черной лентой, спадают на плечи, губы сжаты, глаза пристально следят за князем.
— Настал час, Ивашко, — наконец произнес Свидригайло. В глазах князя блеснула твердая решимость, и потеплело на душе у боярина. — Слышишь, настал наш час... Это хорошо, что ты пришел ко мне, олесский староста. Я еще ни разу не видел тебя, а ты — моя главная опора на юге, на Каменец у меня мало надежды. Говоришь, просят меня русинские бояре посетить их стан? Скажи, что приду. А вечером — милости прошу ко мне всех на банкет... Но как это так, что до сих пор я не встретился с тобой, Преслужич?
— Спасибо, что хоть имя мое запомнил...
Боярин Ивашко помрачнел: Свидригайло в очень близких отношениях с князьями Василием Острожским, с его сыном Федором, что ныне ратоборствует вместе с гуситами, и с Александром Носом. Но освобождали Свидригайла из кременецкой тюрьмы не только они. Ивашко хорошо помнит... В страстной четверг 1418 года князья Василий и Александр собрались в Рогатине, во дворце Преслужича, и решили спасти Свидригайла: «Свидригайло поддерживал нас, так мы вызволим его и сделаем своим князем». Они задумали пойти на хитрость и направили в Кременец двоих своих людей, условившись с ними так: «Перейдете служить к кременецкому воеводе. Егда же мы приидем ко граду, вы опустите возводный мост». И те поехали, вошли в доверие воеводы, а в пасхальный понедельник Василий, Александр и Ивашко подошли к Кременцу с отрядом в полтысячи воинов, пробрались по спущенному мосту и глубокой, темной ночью перебили весь кременецкий гарнизон...
— Была ночь, когда мы освобождали тебя из кременецкого острога, — сказал спустя минуту Ивашко. — Василий Острожский и Александр Нос умчались тогда с тобой в Констанцу, а я вернулся в Рогатин. Не забыл ли ты, князь, что мы спасли тебя?
— Не забыл, — помрачнел Свидригайло, и это не прошло незамеченным для Ивашка Преслужича. — Сколько у тебя войск в Олеско?
— Тысяча. В поле — тысяча. А в замке она стоит трех. Мой замок неприступен.
— Как долго сможешь выдержать осаду?
— Полгода... Но почему ты, князь, помрачнел?
Князь не ответил. Его молчание вызвало тревогу у баярина Ивашка. Полгода... Тысячи королевских рыцарей на заолесских полях — от Подлесья до Плиснеска — с таранами, осадными башнями, конные и пешие, в железе и с огнем, а замок посредине — между поросшими кустарником болотами и хребтом Вороняцких гор. Полгода на кровавом поле... А если больше?
— Почему ты помрачнел, князь? — снова переспросил Ивашко Преслужич.
— Думаю... Но вдруг глаза Свидригайла оживились, радостно заблестели, он раскатисто засмеялся — что-то скоморошье, заразительно веселое было в этом беспричинном смехе, и боярин тоже засмеялся.
— Полгода, говоришь? — оборвал смех Свидригайло. — А нам достаточно и полмесяца!
— Хочу спросить тебя, князь...
— Вечером спросишь. Я собираюсь к вам в стан.
Возле Въездных ворот затрубили рога, литовские стражники подняли вверх алебарды, лучники выбежали на площадь, выкрикивая:
— Дорогу, дорогу!
За армянскими рядами поднялся шум, литовские евреи, увешанные дорогими изделиями и бархатом, быстро пробрались к проходу, а от паперти Покровской церкви двигались калеки-нищие: безногие, слепые, безрукие, хромые, с оголенными синими коленями, с выставленными культяпками, открытыми гноящимися язвами. Их, точно это были не люди, лучники отталкивали ногами. Нищие хватали воинов за голенища сапог, откатывались назад и снова ползли вперед.
— Дорогу! Дорогу!
Из настежь открытых ворот в сопровождении ратников стремительно вышел рыцарь в шлеме, увенчанном страусовым пером, в панцире, с наброшенной накидкой из лосиной кожи-сырца, с широким мечом на боку.
Он шел, опустив, словно бык, голову, не глядя по сторонам, не обращая внимания на зазывные выкрики и просьбы купцов.
— Подай милостыню, наш православный князь, наш славный заступник, угодный господу богу! — скулили калеки, и рыцарь, не останавливаясь, бросил горсть монет в толпу, и вдруг мощным эхом разнеслось от толпы, где стояли скоморохи:
— Слава Свидригайлу! Слава князю русскому и литовскому!
Свидригайло остановился, лицо налилось кровью, будто где-то в глубине его души кипела скрытая ярость, однако деланная улыбка тут же осветила хмурое лицо, князь круто повернул вправо, подошел к толпе.
— Кто вы такие, что воздаете мне хвалу? — спросил Свидригайло, окидывая взглядом пеструю кучку людей в смушковых шапках, шляпах, в сермягах, сердаках, дубленых кожухах, в скоморошьих разноцветных кафтанах.
— Всякие, князь, тут, — за всех ответил неказистый мужчина в бархатной ермолке, из-под которой спадали на воротник серого суконного кафтана редкие волосы. — Свободные и несвободные, кметы и каланники, тяглые люди и ремесленники. И скоморохи, и нищие тут. А ты, князь, каких ищешь? Или, может, воины нужны?
Свидригайло бросил острый взгляд на мужчину, встретился с его пристальными и умными глазами, что пронизывали князя из-под косматых бровей, и ответил:
— Нужны. Много людей надо мне — таких, чтобы у них было чем воевать и за что воевать.
— А за что, князь? — спросил мужчина. — Знаем, что мещанин воюет за магдебургское право, шляхтич — за шляхетскую хартию, земледелец — за двор, жолдак — за жолд. За что будет воевать тяглый смерд — за калан[7]? Зварич[8] — за соль? Данник — за подымное и роговое?
— А я и не собираюсь их звать, любомудр. Да и с чем они пойдут на рать?
— А ты позови. Разве не слышишь — хвалу тебе воздают, надеются на тебя. Токмо с нами силен будешь. Ты дай им волю, так они с ухватами пойдут сражаться за Отчизну.
Князь опустил голову — подумал с минуту, потом посмотрел исподлобья на худощавого человека с умными глазами и спросил:
— А что такое Отчизна?
— Ныне она для людей то, что я уже сказал. А для нищих — деревянная мисочка для подаяний. Ты же сделай так, чтобы Отчизной для них стала земля, на которой они живут!
— А потом набирать мне ратоборцев вон из тех? — указал Свидригайло на калек и громко засмеялся.
— И они были когда-то людьми. А ныне — черви...
— Смешной ты человек и неумный. Хотя и непохоже, да, наверно, сам еси смерд?
— Я русин, княже. А ты за Русь хочешь воевать.
На скулах князя забегали желваки, он повернулся, за ним стали литовские ратники, и теперь Свидригайло оказался лицом к лицу со скоморохами, впереди которых стоял красивый парубок с гуслями под мышкой. Князь сделал шаг в его сторону, но остановился и, подумав мгновение, сунул руку в карман. Вытащил дукат и бросил гусляру.
— Ты их вожак? Сегодня, как ударят в колокол на Покрове, приходите в Стыровую башню петь на моем банкете.