И направился по площади в сторону русинского боярского стана.
— Верни ему дукат, хлопче, — произнес мужчина. — Негоже певцу садиться за один стол с сильными мира сего.
— Почему же? — хмыкнул Арсен. — Мелите языком... А мы — у кого пиво пьем, тому и честь воздаем.
— Гляди, чтобы не перепил. Чтобы на похмелье не проснулся, случаем, в колпаке с колокольчиками.
— Да кто ты такой, что всех поучаешь? — огрызнулся гусляр. — Пророк или кто?
— Да нет... Я, хлопче, Осташко Каллиграф. Из Олеско.
Сказал, повернулся и затерялся в толпе, а потом к Арсену подошел одноглазый, без руки старец и сказал:
— За что ты нас обидел, скомороший вожак?
— Гур-гур, едет Юр, — ощетинился Арсен и приблизился к старцу. — А ты кто такой?
— Ровня тебе. Я — атаман перехожих калик.
— Да как ты смеешь, голодранец? — закричали скоморохи, и цыган отпустил цепь, на которой держал медведя.
Зверь заревел и бросился на старика. Тот попятился, нищие бросились врассыпную.
— Бегите, подвальные крысы, если не хотите узнать, что такое аминь в отче наш! — захохотал им вслед Арсен.
И умолк. На него издали глядел то ли с презрением, то ли с сожалением атаман нищих, покачивая головой, и Арсену стало стыдно. Давно ли сам побирался?..
Нищенствующие студенты Ягеллонского университета — жаки — бродили по Краковскому предместью, выпрашивая деньги и хлеб, потому что, видите ли, им захотелось надеть на голову рогатый берет бакалавра, а есть нечего и из бурсы схизматиков их прогнали. А люди остаются людьми: кто дает подаяние, а кто палкой гонит. Нередко они возвращались в свои подвалы с тощими сумами и голодные. Арсен из Перемышля остановился возле ухоженного домика, в котором жили львовские художники и резчики, украшавшие каплицы в кафедрах Вавеля.
— Не хочу больше побираться! — швырнул он суму. — Слышите, не хочу...
— Тогда подыхай, — ответили ему жаки и пошли дальше, только трое остались с ним — нынешние дудари, — они вытряхнули из карманов у кого что было.
— Напьемся сегодня, а завтра — что бог даст!
— Напьемся, — взмахнул рукой Арсен. Он подошел к домику художников, постучал в окно. — Мастер Симеон и ты, ничтожный челядник, а ну-ка выходите — жаки разбогатели.
Они пили в корчме и пели, а когда у спудеев не осталось ни гроша, то даже во хмелю серьезный мастер Симеон Владыка сказал:
— Пропадете вы тут, хлопцы. Мы после праздников возвращаемся во Львов, пойдемте с нами. Будете скоморошить, это достойно заработанный кусок хлеба — не нищенский.
... В Краковском предместье Львова попрощались с художниками. Раздобыли у новгородских купцов, которые стояли тут на постое, гусли, трубы, дуды и отправились, минуя Львов, на Рогатин. Первый заработок получили от королевского ленника — рогатинского пана Ивана Преслужича. Боже мой, так это же, наверное, тот самый — нынешний староста замка в Олеско! А Орыся... Сколько минуло лет... Может, слушала, может, узнала... Ой, Арсен, Арсен, вожак скоморохов, на кого ты сегодня засмотрелся!
Да будто лишь раз засматривался? Были и шляхтянки, и меркаторские служанки, и проститутки... Но эта... Почувствовал, как пленила его незнакомая Орыся, вошла в душу, словно незваной гостьей в дом, и неожиданно стала желанной гостьей, о которой мечтал давно. И вот встретил...
И потерял... Неужто потерял?
— Братья... — Арсен отсутствующим взглядом окинул товарищей, — вечером будьте возле Покровы, я приду...
Скоморохи удивились, что вожак оставляет их одних, когда в их руках целый дукат. Арсен отвернулся, проходя мимо нищенской толпы, он почувствовал, как пристально смотрит ему в спину атаман, — что ему нужно? Арсен еще раз вспомнил о своей нищенской жизни, и ему сделалось страшно от мысли, что сам когда-то протягивал руку за подаянием; он оглянулся украдкой, не наблюдают ли за ним побратимы, и, пробираясь между людьми, поспешил к боярскому стану.
«Не уйду отсюда до тех пор, пока не выйдет. Должен еще раз увидеть ее...»
Стоял во дворе и играл на гуслях. Дворовые люди не прогоняли его, ибо скоморохам в эти дни разрешалось играть в Луцке. Прохожие бросали мелкие монеты на струны. Арсен играл, и в дверях дома наконец появилась девушка в цветастом платке.
В нерешительности стояла на пороге, восхищенно смотрела на гусляра, ее глаза светились радостью. Странное чувство тоски охватило ее, когда она ушла с рынка, хотелось еще раз посмотреть на черноусого вожака скоморохов, но не посмела. Все время думала о нем... и если бы вернулась и подошла к нему, то убежала бы... убежала от того, что ждет ее в отцовском доме. И пускай тогда свершится воля божья! Со скоморохом? А может быть, это ее рыцарь? Нельзя, нельзя. Впервые в жизни нахлынувшая страсть обдала жаром тело: вернуться, убежать, убежать... Безвольная и печальная лежала, уткнув лицо в подушку, давил холод бесцветных пустых глаз немилого и обжигал карий взгляд Арсена. И вдруг услышала звон струн...
Лишь миг стояла Орыся на пороге, потом рванулась с места, подбежала к гусляру.
— Ты в самом деле боярыня, Орыся?
— Какое тебе до этого дело, гусляр... Я же вышла... Пошли...
— На край света?
— А где он?
Они пошли рядом по улочке в глубоком овраге. С берегов реки нависали снежные сугробы, серебристый иней падал на цветастый платок с красными розами, на брови и щеки девушки; тишина над скованной льдом Стырью нарушалась украдчивым потрескиванием; по льду змейкой бежала поземка.
— Ты была тогда еще маленькой... Помнишь скоморохов в вашем дворе в Рогатине?
— Помню... Это был ты?
— Я... А тебя я не видел... Какая ты красивая!
— Молодец... Это был ты...
«Куда мы идем? Пошли... Лед крепкий, не провалимся... Вербы в белых сережках наклонились, примерзли ко льду... Пойдем. Гулко гудит лед, а в Гнидаве — церковь, там священник готовится к вечерне, у него теперь есть время... Тут край света, девушка, на Стыри. Тут, боярышня... Скоморох, скоморох. Узок наш мир...» — «Как тихо. Нахохлившиеся вороны притаились на снежных холмах... Я одинока, меня собираются выдать замуж, а у священника в Гнидаве сейчас есть свободная минута...» — «Я не видел, Орыся, девушки красивее тебя. Может, не тут край света? Кто бы нас нашел?..» — «А отец что скажет?.. А побратимы?.. На дубе за Стрыем зловеще каркает ворон, мы уже посреди реки... Почему я боярышня?» — «Почему я скоморох?..»
— Надо возвращаться, Арсен...
— И — навсегда?
— Кто знает...
— Я поцелую тебя...
— Поцелуй. Нежно. Не сильно, чтобы потом не было больно...
Вырвалась из его объятий и быстро побежала, не оглядываясь. Трещала и рассыпалась на части тишина. Орыся услышала, как закричал ей вслед Арсен:
— Вернись, вернись! Нет, я не умру, не умру, пока...
А остальные слова будто замерзли на льду.
ГЛАВА ВТОРАЯ ПРИВИДЕНИЯ В ЛУЦКОМ ЗАМКЕ
Свидригайло вернулся из русинского боярского стана собранный и решительный. Теперь он определенно знал: настал его час. Сегодня Витовт на последнем совете конгресса известит монарха о том, что он готов принять из рук повелителя urbis et orbis[9] короля чешского и в герского, римского императора Сигизмунда корону. Ведь не зря вчера Ягайло в любезном послании, написанном рукой краковского епископа Олесницкого, обещал Свидригайлу Подолье. Не будет ответа — сам возьмет его, когда придет время. Поэтому неспроста и Витовт прислал бочонок мальвазии — самого лучшего греческого вина! Спасибо, вино выпью... Пусть Витовт получает корону и постарается оторвать Литву от Польши для своих наследников — нет у Витовта сыновей, а ему уже восемьдесят. Умрет по воле божьей новоиспеченный король литовский, а корону с помощью русинских бояр получит Свидригайло.
Князь снял шлем, панцирь, кубрак[10], хотя под каменными сводами тянуло холодом; в льняной сорочке, коренастый, широкоплечий, сел на скамью возле камина.
«Когда коронуют Витовта, — думал, — ныне, завтра? Все равно в тот же день он умрет, а я с его ратниками, которые сейчас так бдительно следят за мной, войду во Владичью башню, а оттуда по торной дороге до Вильно и Тракая. Пускай советуются, а я устрою для русинских бояр банкет».
Седые волосы взлохматились под шлемом, сползли на морщинистый лоб князя; Свидригайло, поглаживая большим пальцем длинные усы, глядит на огонь. Мерцающие языки пламени время от времени вырываются наружу, облизывая под камина, и освещают короткими вспышками майоликовый кафель, где изображены битвы, пиры, лики рыцарей и князей.
Креденсеры в соседнем зале накрывают столы для банкета; Свидригайло попивает из кубка горячую мальвазию, которую прислал ему великий князь, легкое опьянение подогревает воображение, пробуждает у шестидесятилетнего князя воспоминания.
Свидригайло пристально всматривается в причудливые изгибы огня, они напоминают ему вечный огонь предков, пылавший в храмах бога Перкуна еще в те времена когда племена латгалов жили в пущах над Неманом и Двиною, а их князья-кунигасы и жрецы-кревиты платили соседним народам дань вениками и лыком. Давно угасли те священные огни предков, но отблеск их костров дошел к нему через языческие сказания. Он же жил во времена, когда выходили из болот и пущ упрямые, цепкие, яростные в своей отроческой силе ятваги и курши, захватывали почти без сопротивления когда-то могущественные, а потом разрозненные татарами княжества Черной, Белой и Червонной Руси — и добрались до самого Киева.
Князь думал. Так было: темными завоевали они Русь и от Руси сами просвещеннее стали, православную веру переняли у них, научились грамоте, а русинский язык и письменность стали основными при дворе, да и сами растворились в русинском море. И ослабели вместе с завоеванным народом: взяли у русов державный скипетр, а удержать его в руках не смогли. Еще не успела откатиться на восток татарская орда, хотя Ольгерд нанес ей поражение под Синими Водами, а Дмитрий Донской — на Куликовом поле, как с запада нагрянули железные полчища тевтонских рыцарей. Тогда-то из Кракова в Вильно прибыли послы и слабому, но жестокому и славолюбивому литовскому князю Ягайлу показали золотую польскую корону, за которую он, не колеблясь, отдал полякам Литво-Русь. И на православных землях пошел католический мор.