Витовт, но он снова появился в Праге, и, хотя поддерживает патрициат, а не таборитов, все же вместе с ним православная схизма проникла из Литвы в Чехию. Нависла опасная угроза союза русинских и чешских раскольников, и, чтобы предотвратить ее, надо прежде всего расправиться с православием в Литве. Что не под силу князю Витовту, то по силам Витовту-королю.
Наконец стало ясно, зачем Витовт созвал в Луцк европейских монархов.
Великий князь Литво-Руси сидит в высоком деревянном кресле у гобелена, на котором изображен охотник, убивающий рогатиной разъяренного кабана. Тройные подсвечники освещают с обеих сторон желтое лицо старого князя. У его ног лежит, свернувшись в клубочек, трефнис Генне — с рыцарским поясом и в шутовском колпаке.
Перед камином, повернувшись лицом к огню, стоит император Сигизмунд. Он высказал свое мнение и ждет решения.
Посередине зала в мягком кресле — король Ягайло. Краснолицый, длинноносый, в накидке с бобровым воротником. В руке булава. С лысеющей головы спадают на затылок седые вьющиеся волосы, тонкие губы сжаты. Справа возле него стоит молодой, сорокалетний краковский епископ — некоронованный король Польши. Взгляд его холоден, лицо каменное, щеки оттягивают вниз жесткие уголки губ. Все знают, что вместо Ягайла будет говорить его alter ego[13] — Збигнев Олесницкий, который когда-то спас королю жизнь в битве под Грюнвальдом.
Сигизмунд ждет, что скажет Ягайло. Ему нужны полки польского короля. Ему надо отделить Витовта от Ягайла литовской короной, чтобы они, объединившись, не отобрали у него Прагу.
Витовт мечтал о короне с тех пор, как ему предсказал ее трефнис Генне. Не шутовством ли кажется превосходство простоватого польского короля над искусным дипломатом и знатоком многих языков и письменности — великим князем Литвы? И примет ли кости Витовта литовская земля, если после его смерти займет трон в Вильно сын Ягайла — по кондиции Городельской унии 1413 года?
В последнее время Ягайло сам ничего не решал, целиком положившись на Олесницкого.
Монархи молчат.
— Король должен иметь голову валахскую, сердце французское, руки польские, ноги испанские, — затараторил шут, прижимаясь к коленям Витовта, — он подбивает властителей начать разговор.
Начал Витовт:
— Мы, Ягайло, посоветовались с нашим верным государственным советом и пришли к такому решению: я приму корону от ревностного католика императора Сигизмунда, чтобы укрепить Литовское великое княжество и передать наследникам королевство — по силе и просторам равное Королевству Польскому. Две короны не ослабят, а укрепят нашу унию.
— Две короны, зачем две короны? — произнес Ягайло. — Я отдам тебе свою, и ты сядешь на престол в Вавеле... Зачем нам вторая корона? — король беспомощно повернул голову в сторону Олесницкого.
— Панове, — взгляд краковского епископа впился в пожелтевшее лицо Витовта, — не соизволите ли послушать притчу, которую я вспомнил, когда великий князь Литвы заговорил о двух коронах... Было это в Дании или у свеев. Один рыцарь влюбился в королеву, и за это его ослепили раскаленным мечом. Он пришел к архиепископу просить исцеления. Тот сказал: «Построй три монастыря и семь костелов». Рыцарь с присущей ему старательностью построил тридцать монастырей и семьдесят костелов, однако остался слепым. Бедный рыцарь стал упрекать архиепископа за то, что тот обманул его. «Ты поддался гордыне, — промолвил экзарх[14]. — Разрушь то, что я не велел тебе строить, и прозреешь».
— Ой, туп-туп, четыре бабы — один зуб! — залился хохотом Генне, катаясь по полу.
Витовт поднялся, опираясь обеими руками на подлокотники кресла, и застыл, сгорбившись, все еще не веря, что его посмел так глубоко оскорбить краковский епископ.
— Ваше преосвященство, не могли бы вы мне объяснить... — произнес дрожащими губами великий князь, поглядывая то на Олесницкого, то на Ягайла, который, казалось, дремал в кресле.
— Могу, — хладнокровно ответил Олесницкий, и ни один мускул не дрогнул на его каменном лице. — Литовский князь поддался гордыне, и как раз не вовремя. Мы съехались сюда, чтобы объединиться против угрожающей нам Турции. Мы съехались сюда, чтобы объединиться в борьбе против схизматиков, которым потворствует император Сигизмунд, дав Чехии мученика Гуса — как знамя. Витовт же преследует раскольническую цель... Поведайте нам, ваша светлость, — обратился епископ к императору, — зачем вы предлагаете корону великому князю Литвы?
— Я уже сказал, — повернул голову от камина император, — чтобы не дать объединиться чешским и русинским схизматикам. Коронованный Римом Витовт получит возможность, без краковского посредничества, прибрать к рукам православную церковь на Волыни, Черниговщине, Киевщине, как это сделал Ягайло в Галиции.
— Нет, — произнес Олесницкий, — вы хотите разъединить польско-литовские силы. Вы же, великий князь, в своем ослеплении и тщеславии, сами того не ведая, разжигаете огонь русинской крамолы. Эта крамола уже нашла себе вожака, он сидит тут, в замке, а имя его — Свидригайло. Вы помирились с ним, а он за вашей спиной ведет переговоры с украинскими боярами и князьями, которые еще живут мечтой о славе бывшего Галицко-Волынского княжества. Вы хотите с помощью Свидригайла создать Литовское католическое королевство по подобию польского, а его верный сообщник Федор Острожский вместе с вождем гуситов Прокопием Лысым ворвались в Шленск, разрушили на Ясной Горе, что под Ченстоховом, монастырь Павлинов и осквернили чудотворный образ Марии. Вы еще не знаете об этом?
— Беда, беда! — завопил шут. — Молодая шляхтянка без любовника, старый кожух без вшей, старый жид без богатства, Польша без матки боски Ченстоховской! Беда, беда!
— Цыц! — прикрикнул Витовт на Генне и выпрямился во весь рост. — Ваше преосвященство, я не властен над теми, кто покинул мой край. И не на мне лежит вина за Ченстохов. Во Флоренции бунт ремесленников подавили флорентийские гранды, во Франции Жакерию разгромили отряды дофина Карла. Вы же с королем направляйте свои войска на Шленск, ведь об этом и просит вас император. А в Литве я сам найду силы, чтобы усмирить крамолу. И Свидригайло — тоже, если бы он посмел выступить против меня. А если вам нужна моя помощь, шлите послов в Вильно. Я закрываю конгресс, на котором меня оскорбили: своей притчей вы дали мне понять, что ни я, ни мой народ не свободны... Ваша светлость, — повернулся князь к Сигизмунду, — я не меняю своего решения и буду ждать корону в своей столице.
— Клятвоотступник!.. — промолвил Ягайло, открыв маленькие глазки.
Свидригайло узнает об этом позже. А теперь он поднялся с дубовой скамьи, надел кубрак и направился в светлицу. Дворецкий доложил: прибыли русинские бояре.
В зале дубовый, не покрытый скатертью стол прогибался под тяжестью жбанов с вином, блюд с мясом и подливами; пахло шафраном, тертым хреном и луком.
Князья, бояре — в передней слуги сняли с них шубы и шапки — стояли, слегка наклонив головы. Свидригайло с грохотом отодвинул стул, мешавший ему, быстрым шагом подошел к гостям и тоже кивнул головой; какое-то мгновение стоял, всматриваясь в лица своих сподвижников, будто бы оценивая достоинства каждого.
Слуги в темно-фиолетовых кафтанах, подпоясанных желтыми поясами, сбились в кучу в конце зала, готовые стать за спинами вельмож, как только те сядут за столы; Свидригайло махнул им рукой, чтобы вышли в переднюю, а дворецкому велел стать за дверью.
— Прошу к столу, панове! — пригласил гостей, садясь на почетное место.
Туровский князь Александр Нос, толстый, в плотно обтянутом атласном жупане, в два раза моложе его князь Василий Острожский, прозванный Красным, сели справа, как ближайшие друзья Свидригайла, — оба они когда-то сопровождали его из Кременца до Констанца; на другом конце стола напротив хозяина уселся старый боярин Михайло Юрша, владелец Луцкого замка; слева сели князь Семен Гольшанский — в кирасе и налокотниках, словно пришел на поле боя, а не на банкет, и староста Олесского замка Ивашко Преслужич-Рогатинский.
Свидригайло еще раз обвел взглядом гостей и остановился на холеном лице князя Гольшанского, из рода Гедиминовичей, точно не решался начинать разговор в его присутствии.
Гольшанский заметил нерешительность Свидригайла и, отодвинув в сторону высокий бокал, словно тот мешал ему видеть лицо князя, сказал:
— Стародубский князь Сигизмунд Кейстутович, брат Витовта, из-за болезни не мог приехать в Луцк, я только что оттуда. Но он обещал поддержать тебя, князь.
— А ты, шурин Витовта и паж королевы Софьи, — сверлил Свидригайло Гольшанского пьяными глазами, — с кем ты будешь?
— Я — с Сигизмундом, — твердо ответил князь Семен.
— А если Сигизмунд пойдет вместе с Ягайлом? — допытывался Свидригайло.
— Сигизмунд не пойдет с польским королем. Он будет вместе с Литвой.
— Что-то ты, князь, юлишь... А Литва-то сегодня — с кем? — Свидригайло резко повернул голову к Александру Носу и Василию Острожскому. — Что вы скажете, братья?
— Наши ратники готовы, — поднялся князь Острожский, поправляя пояс на вышитом золотом красном жупане. — Готовы по первому зову!
Свидригайло наполнил кубок красным вином, кивнул гостям, чтобы наливали и себе.
— Что слышал нового о коронации, Юрша? — спросил у старосты Луцкого замка.
— Тайно совещаются. Но знаю, что после сегодняшнего совета Сигизмунд пошлет гонца в Вену с приказом, чтобы послы выезжали с короной и клейнодами.
— За ваше здоровье, панове рада, — надпив из кубка, произнес Свидригайло. — Мы станем на защиту короны при виленском дворе. А на коронационном банкете выпьем за долгие лета литовского короля! — и, прикрывая рукой злую улыбку, вытер усы. Потом перевел взгляд на Ивашка Рогатинского, который пристально глядел на князя и не пил.
— А ты, пан Ивашко, почему постишься? — сверлил глазами владетеля Олесского замка, со стуком ставя кубок на стол.