Ивашко поднялся.
— Не захотел ты меня выслушать сегодня, когда мы разговаривали наедине, так я спрошу при всех. Хочу, князь, твердо знать, за что должен выпить. Я служил Ягайлу в Рогатине и, называясь боярином, был рабом львовского старосты Одровонжа. Я имел право дать своей дочери вино[15] только тогда, когда она выйдет замуж за католика. Я мог получить герб и быть равным с польскими шляхтичами только ценой принятия латинского обряда. Я перешел служить Витовту. Что ждет меня и моих людей в Литовском католическом королевстве?
Поднялся с кресла и Свидригайло.
— Я обещаю вам, панове, когда приму литовский престол, управлять по вашему совету, как приверженец всего русинского языка.
— Но ведь сам-то ты, князь, еси католик.
— Блажен еси муж, идущий на суд нечестивых, и там же за правду свой глас подает. Меня ведь насильно сделали католиком еще в детстве, в Кракове, по повелению Ягайла.
— Но ведь ты подписывал грамоту в верности Ягайлу.
— Эта грамота была скреплена фальшивой печатью.
— А с нами какой печатью союз скрепишь?
— Вот мой сигнет! — Свидригайло снял с большого пальца перстень с гербом — золотой уж между двумя дубовыми листьями — и показал его гостям. С минуту ждал, в груди клокотала ярость, наконец он процедил сквозь зубы: — Что теперь скажешь, боярин?
— Согласен, — ответил Ивашко.
Семен Гольшанский повернулся к Свидригайлу и ехидно произнес:
— А ты отдай Ивашку всю Русь — от Луцка до Киева, пускай правит ею независимо от Литвы, уничтожает созданное шляхтой и возносит хлопское — пся крев!
— Князь Гольшанский, — повысил голос Ивашко, — Русь уже правила независимо от Литвы: Киевская и Галицко-Волынская Русь. Литва тоже правила отдельно — там, где жила жмудь. Теперь нам суждено вместе идти, так не возноси себя слишком высоко. Боярин есмь шляхетского, как и ты, рода, зачем коришь меня хлопской кровью? За то, что я боярин православный? Так знай, если я и поведу свое войско, то только до той межи, которая отделяет латинский мир от греческого!
— Твой замок, Ивашко, стоит как раз на той меже, и тебе никуда не придется идти, — уже мягко произнес Свидригайло.
— Хорошо, князь. Замка я не сдам, никто не в силах взять олесскую твердыню. Но стоять я буду там до тех пор, пока будет стоять твой Луцк, пан Юрша. Один Олеско державой не может стать. Я же буду отступать в Валахию.
Хмурый Юрша дружелюбно посмотрел на Ивашка:
— Постоим, брат. За веру и землю нашу постоим.
— И не одни мы будем, — добавил Василий Острожский. — Гуситы в своей борьбе называют православную церковь святой.
На Покровской церкви колокол ударил к вечерне.
— На этом все.
Свидригайло позвал дворецкого, стоявшего на страже за дверью, и сказал:
— Пускай войдет челядь, а страже скажи, чтобы впустили скоморохов, когда придут.
Скоморохов долго ждать не пришлось. Первыми в зал вошли четыре дударя в коротких рубашках и узких штанах. Они выстроились в ряд и, подняв головы с приложенными к губам дудами, поприветствовали маршевой музыкой именитых гостей.
Именитые гости ели оленину, зайчатину, птицу, разрывая мясо руками, слуги, стоявшие за их спинами, подавали миски с яствами, убирали несъеденное и поедали сами, марш заглушал громкое чавканье. Дудари отняли от губ дудки и хором пропели:
— Честь-хвалу воздайте: прежде всего господу богу, пресвятой деве, хозяину и всему обществу, что есмь в сем доме!
Князья и бояре никак не реагировали на приветствие, набивали свои желудки едой и пили вино. Затем вперед вышли трубачи и бубнист, зал наполнился громкими звуками дуд, от которых гасли свечи в канделябрах, — скоморохи зарабатывали магарыч. Подросток-танцор пошел отплясывать трепака и, остановившись, заголосил, разыгрывая обиженного:
— А в том Луцке не все по-людски: вокруг вода — в середине беда-а!
— Да хватит, хватит, — захохотал Свидригайло. — Дал бог попа, а черт скомороха... Эй, слуги, дайте им поесть-попить!
Скоморохи трапезничали стоя, а Ивашко Рогатинский, сидя за столом, присматривался к усатому красавцу гусляру, который стоял позади в проеме дверей, и боярину показалось знакомым его лицо.
Арсен же сразу узнал рогатинского пана. Он опустил глаза, уловив взгляд Ивашка, будто чувствуя свою вину в том, что встречался сегодня с его дочерью: он все еще не хотел верить, что красавица, которая сегодня бросила экзактору дукат, а потом пошла с ним, Арсеном, на Стырь, уже тогда, когда он в Рогатине впервые выступал перед людьми в скоморошьей тунике, — уже тогда, еще совсем маленькой, была боярыней. И надо же было ему сегодня идти на луцкую ярмарку и на банкет к Свидригайлу только ради того, чтобы увидеть непреодолимую пропасть, на одном краю которой стоит он, недоучившийся спудей[16] и скоморох, а на другом — боярин Ивашко, правитель земли, войск и отец Орыси.
Арсен держал в руке миску с едой и впервые почувствовал стыд, вспомнив слова Осташка о шуте в колпаке с колокольчиками: играть тут и есть стоя — не то что веселить людей на ярмарке и собирать деньги в шапку. Там он — музыкант, а тут — нищий. Арсен подал слуге миску. Ивашко улыбнулся ему, теперь узнав его. Гусляр в этот момент вспомнил песню, которую пел во дворе рогатинского пана, ее слышала тогда маленькая Орыся. Арсен подошел к столу, настроил гусли и запел еще раз для нее — взрослой девушки.
Ой iз-за гори, iз-за кам’яноi,
Вiдтiль виступало велике вiйсько,
Пан Iван iде, коника веде,
Хвалиться конем перед королем:
Нема в короля такого коня,
Як у нашого пана Iвана...
Песня звучала грустно, и Ивашко удивился, почему так печально звучат струны гуслей, словно лира нищего. Он взглянул на гусляра и крикнул:
— Веселее, Арсен!
Арсен, глядя в сторону, медленно водил пальцами по струнам.
Хвалиться стрiлов перед дружинов:
Нема в дружини такоi стрiли,
Як у нашего пана Iвана, —
пел Арсен, а в голосе отдавалась песня нищих, которую услышал сегодня на ярмарке: «Ой, брате мiй, брате, сильний богачу, воздай менi хлiба-солi», — и голос атамана нищих бродяг, казалось, подпевал: «Я ведь ровня с тобой...» Арсен взмахнул головой, пальцы быстрее забегали по струнам, чтобы отвлечься от тяжелых дум:
Хвалиться луком перед гайдуком:
Нема в гайдука такого лука...
Лицо Ивашка расплылось в улыбке — ему по душе пришлась лихая песня гусляра, которая, казалось, для него была сложена. Но вдруг снова зазвучала печальная мелодия, и боярин подумал, что этот гусляр хорошо играл бы на свадьбе, потому что там поют и грустные, и веселые песни.
И грусть, и веселье... Чего больше будет у дочери на свадьбе? Печаль затуманила лицо боярина: тысячи людей, сотни ланов земли принадлежат ему, а нет у него ничего, кроме Орыси, и ту выдает замуж против воли; должен выдать за сына полновластного судьи Давидовича, чтобы привлечь его на свою сторону как союзника, потому что предстоит тяжелая война, а Давидович деньги любит и за грош готов душу продать черту... Нет, не печаль, она будет потом, веселье нужно на Орысиной свадьбе; Ивашко вышел из-за стола, подошел к Арсену и промолвил:
— Ты играл уже у меня, Арсен, я помню. На сретение я приглашаю тебя с братией в Олеско: будешь играть на свадьбе моей дочери. — Он вынул дукат и подал его гусляру: — Вот тебе задаток.
Арсен изменился в лице, отошел от Ивашка. Тот еще больше удивился: гляди, какой гордый, не хочет брать дуката. Он сунул руку в жупан и вытащил гривну.
— Спасибо, добрый пан! — подбежал подросток-танцор, служивший у скоморохов и мехоношей[17], схватил гривну и за дукатом протянул руку, но дукат уже упал в широкий карман боярина. — Спасибо, преславный пан! И не беспокойся, приедем точно на сретение, а то еще и раньше, ведь мы — где пиво пьем...
— Замолчи, косолапый! — прикрикнул Арсен на мальчишку и сам испугался своего окрика. Что скажут товарищи, если он откажется от такого заработка? Нужно соглашаться, надо прийти в Олеско накануне сретения... — Боярин, — он поднял перед Ивашком гусли, — почему спрятал дукат? Мы придем к вашей милости и к вашей дочери, брось дукат, чтобы струны отозвались!
Ивашко пристально посмотрел на Арсена, медленно полез в карман жупана и бросил дукат на гусли. И словно сами зазвучали струны, ведь гусляр, казалось, почти не прикасался пальцами к ним, и губы его будто не раскрывались, а полилась песня, которую скоморохи никогда не пели:
Кому повiм печаль мою,
Кого призову к риданiю...
— Кто там воет? — воскликнули вместе Свидригайло и Гольшанский. — Дайте им вина или прогоните к лешему!
Их крик заглушили дудочники, и гусляр запел веселую, ухарски подмигнув вельможам:
Я на бабi нiц не страчу,
Продам бабу — куплю клячу,
Кляча здохне, я облуплю,
А за шкуру панну куплю!
— Вот так, вот так! Играйте, музыканты, пейте, панове! — крикнул опьяневший Свидригайло. — Веселитеь до утра. Шута, шута позовите, где мой Генне?
— А зачем меня звать, когда я тут! — выкатился из-под стола Витовтов трефнис, переворачиваясь через голову. Он вскочил на скамеечку и, потряхивая колокольчиками на колпаке, провозгласил:
— Я тут самый больший пан! Почему, почему? — тыкал он пальцами на вельмож. — А потому, что у короля только один шут, а у меня все вы, вельможные! Вы хотите сказать, что я бездельник? Тогда — кто вы, если я, так же, как вы, ем, пью и требую платы?
Свидригайло вскочил с места и крикнул:
— Ты что, не был там, Генне?