— Бы-ы-ыл, бы-ы-ыл! — затараторил трефнис. — Какое несчастье: свадьба без музыки, старое зерно без мышей, Литва — без короля! Играй, гусляр, печальную, плачь вместе с нами! — Генне бросился к Арсену, обхватил его за шею и повис на руках.
Арсен сбросил с себя шута и с отвращением швырнул его на пол.
— Дворецкий! — крикнул Свидригайло. — В шею всех посторонних!
В этот момент открылась дверь, на пороге остановился снаряженный лучник.
— Князь Свидригайло, — доложил он. — Великий внизь Витовт велел тебе собираться в путь.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ ОСТАШКО КАЛЛИГРАФ
Первыми покинули Луцк нищие и скоморохи. Не до веселья панам, если они собираются в путь, теперь не дождешься от них подаяний. Во дворцах и замках — музыка к сладостным грехам располагает, а у нищей братии душу очищает; банкет не может обойтись без музыки для гостей, а щедрость вельможи свидетельствует о его богатстве. В пути же надо жить с расчетом, потому что и грош может пригодиться.
За валом Арсен с братией встретились с гурьбой нищих. Музыканты отошли от них в сторону, потому что из ворот повалила толпа — купцы, мещане, шляхтичи, — ведьь могли же подумать те, что вчера были рады скоморохам и с пренебрежением смотрели на нищих, что между ними, бродячими людьми и разницы нет. Арсен ждал, пока ватага нищих поплетется к мосту через Стырь, но их атаман, одноглазый и без правой руки, снова подошел к гуслярам и сказал:
— Чего ты зазнаешься, отрок? Разве ты не нищий у сильных мира сего? Не ты ли взял вчера дукат из рук князя, а потом стал петь песни, какие требовал он, а не те, что желала твоя душа? Вы — честная братия, а мы — черви. Вы играете, потому что у каждого из вас по две руки, пляшете, потому что стоите на двух ногах, а ты вчера на красавицу дочь Ивашка вон как глазел, потому что у тебя два глаза. А отрежь вам ноги, руки, выколи глаза, вот тогда и придется ходить с нищенской сумой — просить у людей подаяния. Ведь вы не от счастья, так же как и мы, бродите по свету. Ты не сверли меня пренебрежительным взглядом и не натравливай на нас медведя, а послушай... Взгляни, — атаман показал на двух слепых с красными ямами вместо глаз, — такими их отпустили из плена крестоносцы, это польские землепашцы из-под Познани, которые воевали за короля. А этот, — атаман указал пальцем на дряхлого старика, — коломенский, за князя Дмитрия отдал обе руки на Куликовом поле. Я же калекой стал в боях под Грюнвальдом, мы с Ивашком вместе в бой шли, только один за Грюнвальд получил Рогатин, а второй — суму Лазаря. Вас спас бог от увечья, но не от нищеты. И нищенство ваше неразумное...
— Уходи отсюда, старче... — с мольбой в голосе сказал Арсен. — Чего ты хочешь от меня?
— Чтобы ты не пренебрегал сиротами, старыми ратниками, обедневшими хлеборобами и не стремился к тем, кто сделал нас такими. Жаль мне тебя... Ты видел вчера ничтожных обманщиков, преступников, пьяниц, которые ползут к ногам Свидригайла, и нас всех обозвал подвальными крысами. А разве среди вас нет таких, которые ползают у ног вельмож, только не на снегу, а по начищенному полу?
— Мы с шутами, старик, не водимся...
— И мы со злодеями не ходим в одной ватаге. Посмотри, нет их — обманщиков с нарисованными язвами, махнули туда, куда будут двигаться шляхетские кортежи, меркатории[18] будут осаждать. А они такие же, как и шуты, — из вашей компании. За кусок пирога легко стать... А разве ты вчера не тешил бояр и князей вместе с Генне?
Старец хрипло засмеялся, оскалив корни зубов.
— Пойдем вместе с нами, — сказал, — по-честному зарабатывать кусок хлеба...
В глазах у Арсена вспыхнул гнев, не отдавая себе отчета, он поднял руку, чтобы ударить старика, но сдержался: старец с белой волнистой бородой до пояса был похож на библейского святого.
— Пусть бог простит тебя за то, что поднял руку на калеку, — тихо прошептал атаман нищих, — я зла не помню. Если ты попадешь в беду, последним куском выпрошенного хлеба поделюсь с тобой... Взмахнув высоким посохом, он пошел впереди ватаги, правый пустой рукав его свитки раскачивался на ходу: следом за ним побрели слепые, подняв головы к небу, поковылял высокий, словно жердь, безрукий старик, более десятка калек побрели по дороге к мосту.
Братия скоморохов стояла молча. Арсен долго глядел вслед нищим. Утихала злость, душу охватила печаль. Из задумчивости вывел его громкий веселый перезвон бубенцов, из ворот стремительно выехали крытые сани с впряженной парой гнедых лошадей. Спиной к кучеру сидели боярин в бобровой шубе и девушка в белом кожушке и ярком платке.
Арсен бросился вперед и остановился. Орыся увидела его и, протянув руку, крикнула:
— Гусляр!.. Гусляры, отец... — и притихла, смутившись.
Но Ивашко Рогатинский, углубленный в свои думы, не услышал возгласа дочери.
Осташко возвращался по дороге на Броды в Олеско. Первую ночь заночевал на постоялом дворе корчмы возле Жидича, а утром поехал дальше. Чувствовал себя крайне утомленным и сокрушенно думал о том, что, очевидно, закончились для него странствия по свету, хотя он еще не стар.
В первое странствие он отправился весной 1412 года. Тогда польский король Ягайло в своем католическом рвении выслужиться перед гнезненским примасом и краковским епископом превзошел ожидания своих духовников. Он приказал выбросить из перемышльской православной кафедральной церкви гробы с телами русинов и сделал ее католическим костелом; приехав собственной персоной во Львов, назначил архиепископом Яна Одровонжа.
Совершив такое богоугодное дело, король направился в Городок на охоту, а львовский и русинский староста Петр Одровонж, брат архиепископа, выселил за пределы города цеховых мастеров — тех, которые отказались конфирмовать своих детей в костеле.
Среди них оказался и часовой мастер Онисим, отец Осташка. Приютился он со своей многолюдной семьей в полуразрушенной халупе на Подзамче. Отец и сыновья ходили на заработки то на мельницу в Збоиском, то к осадникам-поселенцам в Замарстынов и Голоско, мать со старшими дочерьми мыла посуду в корчме «Брага» возле Татарских ворот, младшие девочки просили милостыню на паперти костела Марии Снежной и Онуфриевской церкви. Наконец, самый старший из сыновей, Осташко, парень хилый, но способный к наукам, покинул бедный отчий дом и отправился в европейские страны искать счастья. Тогда ему было чуть больше двадцати лет.
Пешком дошел до Кракова, оттуда — то как купец, то как ремесленник — до Вроцлава и Магдебурга, учился в цеховых и гильдейских школах. Наконец он добрался до Праги. Узнав о том, что там alma mater, в которой учатся юноши из всей Европы, робко постучался в дверь Карлового университета. Ректором там в это время был Ян Гус.
Осташко слушал лекции Иеронима Пражского, проповеди Гуса в Вифлеемской каплице. Получил звание магистра свободного искусства в тот год, когда в Констанце запылал костер. Потом вместе с пражскими гуситами сидел в тюрьме городской ратуши. В 1420 году вместе с тысячами пражских жителей встречал победителя крестоносцев слепого Яна Жижку, потерявшего один глаз в бою под Грюнвальдом, а второй — в сражении с немецкими рыцарями на Ветковой горе. В ту пору пошел Осташко писарем в отряд Сигизмунда Корибута, посланного на помощь гуситам великим князем Литвы Витовтом. Откуда мог знать Осташко, что Корибут будет помогать пражским патрициям? Поэтому, когда табориты изгнали Сигизмунда из Чехии, узнав о его сговоре с папой Мартином V, вынужден был вернуться во Львов и Осташко.
Никого из родственников он не застал в Подзамче — за год до этого мор опустошил Львов, а от их халупы и следа не осталось. Вот тогда он и пошел куда глаза глядят по Волынской дороге и на другой день остановился ночевать в Олеско.
...Дорога со вчерашнего дня безлюдная. Не угнаться за конными и пешими. Усталость валила его с ног. Все больше и больше выбиваясь из сил, он все чаще останавливался в пути, всматриваясь в седую мглу, не покажется ли впереди село, чтобы попроситься на ночлег в хату к какому-нибудь селянину. Но над белым необозримым полем только кружились вороны и завывал ветер в ветвях тополей да в сухом бурьяне, торчавшем над коркой снега.
— Черные вороны налетели на Русь, — простонал Осташко. — Где же наш Жижка?
И словно в ответ ему сзади зазвенели колокольчики. Он оглянулся и остановился: из пелены седого тумана вынырнула пара гнедых лошадей, впряженных в сани. Они проскочили мимо Осташка, но, видимо, сидевший в санях мужчина, закутанный в овчинную шубу, заметил его. Он крикнул вознице:
— Стой, Герасим! Погоди, вон вроде бы Осташко плетется, словно лунатик.
— Да, он, — ответил возница, останавливая лошадей. — Я его сразу узнал, но не подбирать же вашей милости по дороге всякую голь.
— Голь-то голь, а грамотей у нас один, — произнес Ивашко, взмахом руки подзывая к себе Осташка.
В Олеско Осташка знали все. Он появился здесь несколько лет назад, но откуда — горожане не знали и не интересовались: много людей — торговых, ратных, нищенствующих — проходило по торной дороге, что вела из Венгрии на Волынь. Осташко жил далеко за чертой города, у подножия Белой горы, и называли его Каллиграфом, потому что он умел писать по-русски, по-польски и по-латыни: его услугами пользовались бояре, ленные шляхтичи, купцы, цейхмастеры, и даже староста Олесского замка Ивашко Рогатинский давал ему на переписку грамоты.
— Садись, Осташко, — боярин освободил место рядом с собой. — И какой люцифер носит тебя по такой стуже. Еще закоченеешь где-нибудь в дороге... Неужто без тебя не состоялся бы конгресс на Волыни?
— Пусть бог отблагодарит вас, боярин, — усаживаясь с краю возле боярина, промолвил Осташко, и тут же лошади тронулись с места. — Я уже и правда с ног валился... Вы, пан Ивашко, насмехаетесь надо мной, ибо думаете, что только ратные люди решают судьбу поспольства...
— А ты думаешь, что летописцы — тоже? Тогда нашему поспольству повезло, что я задержался вчера в имении Давидовича возле Шеп