– Оставим эту тему, – сказала Аурелия. – Я не желаю слышать ни о золоте, ни об алмазах. Ориноко – всего лишь река, которая несет нас к морю, и я ни за что на свете не собираюсь сходить на берег.
– Не знаю, зачем ты мне это говоришь, – запротестовал сын. – Я только высказал мысль вслух.
– Знаю я твои высказывания, – отрезала мать. – И мне знаком этот блеск в твоих глазах, стоило тебе услышать, что где-то можно найти алмазы. Как только поедим, я хочу, чтобы мы отправились в путь, и не собираюсь останавливаться, пока не доберемся до моря.
– Прежде чем выйти в море, надо оснастить судно, поставить мачты, найти паруса и обзавестись мотором.
– Пока можно обойтись и без мотора, – заметила она. – Твой дед и твой отец тридцать лет проплавали под парусом. Хотелось бы надеяться, что моя кровь не испортила мореходные способности Марадентро.
Все трое подняли головы и посмотрели на нее. Казалось, что, как только Аурелия Пердомо почувствовала под ногами палубу голета, она вновь обрела уверенность в себе и превратилась в отважную и решительную женщину, какой была до гибели мужа. В Венесуэле, а точнее, в незнакомой враждебной обстановке льянос она как-то сразу сникла, но сейчас, вероятно из-за близости моря или из-за того, что корабль давал ей ощущение вновь обретенного дома, из которого ее никто не может выгнать, к ней вернулась привычка всем заправлять.
И все-таки Себастьян рискнул высказать свое мнение:
– Если этот человек в его возрасте имеет силы, чтобы искать алмазы, не знаю, почему бы и нам с Асдрубалем не попытаться.
– «Этот человек» примерно того же возраста, что и ваш отец, – заметила Аурелия. – И хочу тебе напомнить, что он мог одной рукой отшлепать вас обоих. – Она улыбнулась. – И потом, венгр знаком с ремеслом старателя, тогда как никто из вас не отличит алмаз от стекляшки. Или ты думаешь, что стоит только появиться и сказать: «А вот и я!» – и они сами попрыгают тебе в руки?
– Нет. Я понимаю, что это не так просто.
– А тогда «знай, сверчок, свой шесток». Ваше дело – ловить рыбу. Тут вы мастера, вот и должны этим заниматься. – Она повернулась к дочери. – Ты все собрала? – спросила она и, когда та молча кивнула, несколько раз хлопнула в ладоши, призывая сыновей к действию. – Все, поехали! – сказала она. – Нас ждет море.
Асдрубаль вернулся к штурвалу, Себастьян отдал швартовы и оттолкнулся шестом, и вскоре они опять плыли по реке, глядя, как на левом берегу пасется скот, а на правом – украшают деревья тысячи попугаев, красных ара, цапли и ибисы, крики которых перекрывают шум воды.
Однако, как только Себастьян заметил, что мать задремала под навесом, он бесшумно приблизился к брату, который продолжал внимательно следить за тем, чтобы судно двигалось посередине реки, и очень тихо спросил:
– Ты веришь, что в Гвиане вот так запросто можно найти алмазы?
– Судя по всему, этот человек говорил серьезно, но мать права. Что мы смыслим в алмазах? Ты себе представляешь, как их добывают?
– Нет.
– Ну, тогда это все равно что дать старателю корабль и сказать: «Давай плыви!» Он даже окуня не поймает.
– Никто не рождается мастером на все руки.
– Ладно, согласен. Но ты только погляди на эти дебри! Прямо непреодолимая стена. Здесь выжить и то проблема. А если еще искать алмазы, то вообще труба.
– Другие же ищут.
– Другие! Я бы и сам, может быть, попытался, будь я один, как этот венгр… – Он кивнул в сторону матери: – Но куда денешь женщин?
– Мы могли бы оставить их в каком-нибудь тихом месте.
– Тихом? – удивился Асдрубаль, невольно повышая голос. – Неужели ты думаешь, что существует такое место, где можно оставить Айзу и чтобы при этом через три дня все мужчины в округе не горели бы желанием ее изнасиловать, умыкнуть или жениться? Вспомни, что произошло в Каракасе, в льянос, – везде, где бы мы ни оказались.
По-видимому, напоминания о том, насколько осложняла им жизнь красота сестры, оказалось достаточно, чтобы убедить Себастьяна в бесполезности дальнейшего обсуждения темы алмазов. Ничего не поделаешь, таково их предназначение – вечно быть защитниками и телохранителями необыкновенной и поразительной девушки, которая «приманивала рыбу, усмиряла зверей, приносила облегчение страждущим и утешала мертвых».
– Забудь об этом!
– Уже забыл.
– Как бы то ни было, где-то ведь придется заняться оснасткой судна. Надо подобрать мачты, скроить и сшить паруса и поставить такелаж. На это потребуется время. – Он выразительно помолчал. – И деньги.
Асдрубаль направил на него долгий задумчивый взгляд, а затем тряхнул головой, словно осознав, что его пытаются ввести в соблазн.
– Послушай! – сказал он. – Ты же знаешь, что я желаю только одного: вернуться в море, потому что там я чувствую себя как рыба в воде. Но ведь я уже говорил тебе, что ты старший брат, а значит, тебе и принимать решение. Если ты считаешь, что нам следует отправиться на поиски алмазов, мы отправимся, только не ходи вокруг да около.
– Ладно! Забудь!
– Забыл уже во второй раз. Осталось только забыть тебе.
Себастьян собирался сказать что-то еще, но осекся: на палубе появилась сестра. Она поднялась из носовой каюты и, на секунду задержавшись, чтобы поправить навес, защищавший мать от беспощадного гвианского полуденного солнца, перешла на корму, затем, опершись о борт, стала смотреть на высокие деревья и поразительные каменные громады, темневшие на горизонте.
– Конан Дойл расположил на одном из таких плато свой «Затерянный мир», – сказала она. – Помните ту огромную книгу в коричневой обложке и с рисунками диплодоков? – Она обернулась и посмотрела на братьев: похоже, они поняли, о какой книге идет речь, – и добавила: – Он утверждал, будто на этих вершинах выжили доисторические животные, оказавшиеся оторванными от остального мира в течение миллионов лет. Это возможно?
– Кто знает! – откликнулся Себастьян. – Хотя если какие-то доисторические животные и выжили, то не диплодоки, а скорее ящерицы.
– А хотя бы и так, – сказала Айза. – Это же так здорово: знать, что они там, напротив нас, и если бы мы сумели вскарабкаться по этим скалам, то могли бы их увидеть.
– Меня бы вполне устроило, если бы мы увидели алмазы.
– Опять ты за свое!
Айза повернулась, прислонилась к борту и окинула братьев взглядом, сначала одного, потом другого. Ей и без вопросов было ясно, какие мысли вертятся у них в голове, словно она присутствовала при разговоре, который они вели несколько минут назад.
Наконец она поинтересовалась у старшего брата:
– Тебе хотелось бы попытаться? – Его молчание говорило само за себя, и она добавила: – Кто тебе мешает? Мама? Я? Или Асдрубаль, которому не терпится добраться до моря? – Она снова повернулась лицом к сельве и продолжила, не глядя на них: – Море останется там, где всегда, мама, в конце концов, согласится, а что до меня, то я просто терпеть не могу быть обузой. Если тебе надоело вечно быть полуголодным рыбаком и ты веришь, что можешь разбогатеть, занимаясь поисками алмазов, дерзай.
– Мы семья и при любых обстоятельствах всегда держались вместе, – твердо сказал Себастьян. – Речь не о том, что было бы лучше для меня, а о том, что лучше для всех нас.
– Вот и решай.
– Только не в данном случае. Это было бы несправедливо. Асдрубаль желает вернуться на море, мама хочет остаться на корабле, это ее дом, а ты здесь чувствуешь себя в безопасности. Что такое по сравнению со всем этим призрачная надежда найти алмазы в здешней сельве? Нет! – уверенно добавил он. – Мама права насчет сверчка и шестка.
– А если сверчку больше неохота сидеть на шестке? – Она вновь посмотрела на братьев. – Мы, Пердомо, всегда довольствовались ловлей рыбы. Единственное, чем мы можем гордиться, – это нашей честностью и прозвищем Марадентро. Не много же, если учесть, что мы трудились в поте лица на протяжении десяти поколений!
Воцарилось молчание. Их внимание привлекла к себе длинная куриара, в которой сидели двое туземцев. Те мерно гребли, направляясь вверх по реке, и остановились, чтобы поглазеть на высокое диковинное судно, невиданное в здешних краях. Наконец Асдрубаль, который лишь слушал разговор брата и сестры, не отрывая взгляда от русла реки, заметил:
– Есть кое-что еще.
Они повернулись к нему:
– Что?
– Без понятия, просто я чувствую, что тебе что-то известно. В чем дело? Тебе явился какой-нибудь мертвец и поведал что-то такое, о чем другим знать не положено?
– Они ко мне уже давно не приходят.
– А что же тогда? С чего это вдруг тебе захотелось перемен? Я всегда считал, что твое единственное желание – вернуться на Лансароте и чтобы все было как раньше.
– Ничего уже не будет как раньше. Слишком много всего произошло. Если мы уже не те, как можно хотеть, чтобы другие оставались прежними? Просто мы сейчас проплываем мимо одного из тех фантастических миров, о которых мечтали в детстве, и, возможно, однажды пожалеем о том, что не сумели заглянуть туда хотя бы краешком глаза. – Она протянула руку и ласково коснулась руки старшего брата. – И мне больно думать, что всю оставшуюся жизнь вы будете считать, что это случилось из-за меня.
– Ты же знаешь, что мы никогда не стали бы тебя винить.
– Вы, может, и нет, а я – да. Я бы упрекала себя в том, что, как всегда, явилась обузой. – Она улыбнулась, и ее улыбка словно озарила все вокруг. – Папа говорил, что надо раскаиваться не в том, что мы совершили, а в том, что нам не хватило смелости совершить.
Ночи на Ориноко казались не похожими ни на какие другие ночи на планете, потому что на одном берегу лишь изредка раздавались мычание коровы, ржание лошади или крики одинокой яакабо́[10], в то время как на другом ни на минуту не смолкал гвалт сотни тысяч обитателей лесной чащи. Можно было подумать, что они установили очередность: кому когда просыпаться и постоянно будоражить окружающих, чтобы таким способом поддерживать это вечное бурление жизни – нормальное состояние гвианских джунглей.