Глава первая. Смерть Бориса Годунова
Известия о Самозванце. – Гришка Отрепьев. – Измена боярина Басманова. – Отчаяние Бориса. – Предсказание юродивой. – Кончина Бориса. – Царь Федор Борисович.
Утро выдалось ясное, солнечное, но это не радовало государя, который был темнее тучи. Беда пришла не оттуда, где ждали, не от потомков Рюриковичей, не от князей и вельмож, им гонимых, – не они умыслили свергнуть его с царства. Злой умысел пришел от бродяги, прикрывшегося именем младенца, давно лежащего в могиле. Тень Димитрия вышла из гроба, чтобы ужасом поразить, обезумить убийцу и привести в смятение всю Русь. Потерпев поражение от Борисовых войск в Добрыничах, Самозванец вновь набирал силы.
– Недобрые вести приходят, государь, с окраины, – молвил ближний боярин Семен Годунов, когда после утренней молитвы они с царем присели отдохнуть в палатах. – Самозванец час от часу усиливается, под рукой у него все больше ляхов, запорожских казаков и наших холопов. По всему видно, Агафья не сделала того, что ты сказал. Ты поручи ей всыпать в кушанье или в питье этого разбойника заморского снадобьица – она первоначально колебалась, потом как будто согласилась; наконец когда ты потребовал от нее клятвы – она решительно отказалась. Неявно ли, что она помышляла об измене?..
– Правда твоя, Семен, – отвечал Борис, вздохнувши, – мы дали промах, мы поступили неосновательно, но прошедшего не воротишь; будем же ожидать, чем все кончится… Ба, ба, ба! – продолжал Годунов с удивлением. – Агафья! Ты здесь, а мы вот с Семеном только сейчас о тебе говорили и, признаться, ожидая тебя так долго, начинали сомневаться в твоей верности… Ну что нового, Агафьюшка?..
– Много, государь, много и нового и старого, – отвечала юродивая, поклонившись. – Изволь выслушать, я расскажу тебе все по порядку: ты поручил мне удостовериться, действительно ли тот человек, который называет себя Димитрием-царевичем, есть беглый инок Григорий. Хоть в этом еще и нет большой важности, кто бы он ни был, ведь тебе известно, государь, что царевич Димитрий скончался. Да! Тебе лучше другого известно, что царевич зарезан… виновата, наткнулся на нож, хотела я сказать, – прибавила юродивая, заметивши, что Борис нахмурил брови. – Ну вот! Стало быть, ты не сомневаешься и в этом, что мертвые из могил не встают, – дело в том, что этот обманщик, выдающий себя за царевича, тебе опасен: город за городом передаются ему, войска переходят на его сторону, бояре оставляют тебя и присоединяются к нему…
Царь, видимо, терял терпение; но Агафья спокойно продолжала:
– Все это тебе известно лучше меня, и я не стану повторять несколько раз одно и то же… Прошедшего не воротишь, но как это все уже случилось, то не худо бы подумать, Федорыч, не посылает ли Господь тебе наказание за минувшие грехи, не худо бы, Федорыч, покаяться. Ты сыплешь золото бедным, но ведь тебе не жалко его, потому что вынимаешь не из своего кармана, – казна царская неистощима; ты одеваешься в платье цветное, строишь хоромы золотые, – но как ни светло твое плате, как ни богаты твои хоромы, они не успокоят твоей совести, не развеселят тебя, если на душе темно, как в могиле; ты выстроил Ивана Великого на удивление Москве белокаменной, на удивление всей Святой Руси, громко гудит на нем царь-колокол, но этот гул не в силах заглушить голоса совести, которая твердит тебе: «Борис! Царь Борис! Покайся!» Почему знать, может быть, вечерний звон этого колокола сегодня же возвестит, что Бориса не стало, что царь Борис отозван на справедливый суд Судии невидимого!..
Годунов побледнел.
– Перестань, Агафья, говорить речи праздные, – сказал он, – я мало верю твоим предсказаниям, и не тебе испугать меня. Скажи лучше, что разведала ты о Самозванце?..
– Разведывать было нечего, государь: как только я взглянула на него, тотчас же узнала, что это бывший инок Чудова монастыря, Григорий. В мире его звали Юрием Отрепьевым, родные его и по сие время живут в Галиче. Ну! Теперь Григорий стал не то, что был в Москве, к нему доступ труднее, чем к тебе, Федорыч; одевается он, как и ты, в платье цветное, а прислуги-то, прислуги и не пересчитаешь – и польские паны, и русские бояре… Да! Между русскими-то боярами я увидела одного, которого имя, если выговорить тебе, так ты и не поверишь…
– Как! Новая измена! – вскричал Борис, вскочивши с кресел. В это время вошедший боярин доложил царю, что прискакал от войска гонец, и подал грамоту. Борис развернул, начал читать и в изнеможении опустился в кресла. – Возвеличенный, благодетельствованный, прославленный и обогащенный мною, ты изменил, ты предал, предпочел меня, законного своего государя, и кому же? – бродяге, вору, самозванцу!.. – сказал он в раздумье; потом, обратившись к юродивой, спросил: – Ты говорила мне о Басманове?
Агафья сделала утвердительный знак.
– О Басманове? – спросил в свою очередь Семен Годунов. – О Петре Басманове?.. Неужели изменил и он?.. Быть не может!
– Однако же случилось! – отвечал Борис с горькою улыбкою. – Изменил и передался Самозванцу с своим отрядом!
– Федорыч! Провидение не дремлет! Царь Борис, покайся: часы наши изочтены, должно быть готову на каждый час; плохо умирать, дурно умирать, когда душа в разладе с совестью!.. – Юродивая сказала эти слова торжественным голосом и вышла….
В полдень Борис сел за трапезу; грусть покрывала лицо его, он мало ел и мало пил; молча сидел он за столом, и живой, всегда увлекательный разговор его не занимал собеседников. Вдруг в половине трапезы он побледнел, зашатался в креслах и кровь хлынула из гортани. Все взволновались, бросились к царю, перенесли его в опочивальню, призвали иноземных врачей, послали за патриархом. Борис метался в постели и, подозвавши к себе сына своего Феодора, сказал ему:
– Ненаглядный мой! Минуты мои изочтены, скоро ты останешься единственною подпорою матери и сестры, владыкою царства Русского! Горько мне оставлять тебя, юного, неопытного юношу в эти смутные времена, постигшие отечество, когда престол колеблется, и венец Мономаха нетверд будет на голове твоей; прими же от меня последний завет мой, каким некогда покойная сестра, а твоя тетка напутствовала меня к престолу: владей царством Русским, будь отцом своего народа, защитником невинности, страхом врагов отечества, кормильцем… – Годунов не мог кончить, голова его опустилась на пуховое изголовье, и он едва внятным голосом произнес: – Патриарха, ради бога, скорее патриарха!
Вскоре явился патриарх, и начался обряд пострижения…
Чрез полчаса Борис принял схиму; прошло еще полчаса, и Бориса не стало. В это время царь-колокол на Иване Великом ударил к вечерней молитве.
Предсказание юродивой сбылось. Народ толпился пред дворцом; горестная молва мгновенно разнеслась по белокаменной, все с нетерпением ожидали роковой вести – и весть эта принесена: царь Борис скончался, и на осиротелый престол святой Руси возведен сын его, Феодор Борисович Годунов!..
Глава вторая. Лжедимитрий в Москве
Царствование Лжедимитрия. – Приезд государыни Марфы Феодоровны в Москву. – Юродивая. – Князь Василий Иванович Шуйский. – Марина Мнишек. – Опять юродивая. – Ее предсказания.
Наконец Лжедимитрий был в Москве, на престоле законных государей. БÓльшая половина верила выдуманной им сказке, будто бы он особенным случаем спасся от рук подкупленных Годуновым убийц, верила тому, что он есть истинный сын Иоанна Грозного. Некоторые сомневались в том; немногие знали, кто именно сидит на престоле, но никто не изъявлял мыслей своих вслух; Москва была уже свидетельницей безначалия, святая Русь претерпела много бедствий от иноземцев в то время, когда колебался престол ужасами междоусобия, и Москва повиновалась Лжедимитрию, и Русь молчала. Легко бы могло статься, что Лжедимитрий упрочил за собою престол, если бы умел или, лучше сказать, старался приобрести доверие и заслужить любовь народа русского. Но судьбы Всевышнего неисповедимы! Провидение бдило над нашим благословенным отечеством, и пославши в лице Самозванца предкам нашим наказание, уже приготовляло месть свою извергу, дерзнувшему принять имя венценосного мученика и бразды правления над святым царством: Самозванец, облагодетельствованный королем польским Сигизмундом и его вельможами, обязанный им своим необыкновенным возвышением, втайне дал королю, вельможам и иезуитам обещание ввести в России католическую веру, уступить Польше некоторые города, и в залог такого обещания предложил свою руку дочери сендомирского воеводы Мнишка – Марине. Вскоре по приезде Самозванца в Москву в Кремле открылся польский костел: иезуиты открыто проповедовали свое учение, носился слух, что сам Лжедимитрий держится латинской веры; это подтверждалось тем, что он носил польское платье, не ходил в русскую церковь, любил музыку, танцы и псовую охоту, обращался ласково с иноземцами, предпочитал поляков русским, прощал первым все их проступки и сквозь пальцы смотрел на их неистовства… Вот обстоятельства, которыми он возбудил против себя негодование москвичей: искра тлела, но таилась еще, ожидая ветра, – рано ли, поздно ли – пожар должен был вспыхнуть…
Москва готовилась к какому-то торжеству; на улицах и в Кремле было расставлено русское войско в парадных кафтанах и воины немецкой дружины в богатом вооружении с серебряными секирами. Толпы народа помещались за воинами. Все ожидали с нетерпением, пока начнется поезд из дворца. Это была встреча, приготовленная царице Марфе Феодоровне, матери царевича Димитрия, которая жила в заточении и, из Марии переименованная именем Марфы, влачила дни одинокой жизни в горести и скуке. Самозванец, желавший придать больше правдоподобия своей выдумке, как свидетельствуют некоторые, посылал своих приближенных людей в место заточения царицы с тайным поручением предложить ей возвращение в Москву и жизнь, свойственную матери русского государя, на том единственном условии, что она согласится торжественно признать его своим сыном. Последствия доказали, что предприятие Лжедимитрия удалось, хотя потом царица столь же торжественно отреклась от него, объясняя, что вынуждена была к подобному поступку своим горестным положением и страхом. Будем ли упрекать мы несчастную страдалицу в потворстве Самозванцу, зная все злоключения ее горестной жизни и принимая во внимание то обстоятельство, что ей уже ничего не оставалось делать в то время, когда вся Россия признала Лжедимитрия царем своим, или признать его сыном, или впасть еще в бÓльшее несчастие, которое бы неминуемо могло ее постигнуть, если бы она решилась изобличить обманщика?..
Поезд начался. Впереди ехал на белом, отличном коне Лжедимитрий, в польском кафтане голубого цвета, обложенном золотыми шнурами, наподобие венгерки; золотая ногайская сабля, с рукоятью, осыпанною дорогими каменьями, висела при бедре; желтые, с загнутыми носками, сапоги были окованы золотом, на голове у него была четырехугольная польская шапка, опушенная соболем и украшенная бриллиантовым пером, на плечах висела алая бархатная мантия, подбитая горностаем. По правую сторону Самозванца ехали боярин Петр Басманов и надворный подскарбий Афанасий Власьев; по левую – несколько польских панов. Поезд заключали польские латники с барсовыми на плечах шкурами, которые заменяли мантии и были украшены огромными крыльями, и взвод немецкой дружины… Самозванец, проезжая по улицам, приветливо кланялся народу, войска отдавали ему честь, роговая музыка гремела, и раздавались крики: «Да здравствует государь наш и царь Димитрий Иванович всея Русии на многия лета!»
Вскоре с противоположной стороны показалась золотая карета, также сопровождаемая почетною дружиною, – в ней сидела царица Марфа Феодоровна. Увидавши поезд, Лжедимитрий соскочил с коня, все последовали его примеру и отправились пешком навстречу приехавшей государыне… Карета остановилась. Самозванец подошел один и долго, очень долго говорил с царицею так тихо, что никто не мог расслышать слов его. Потом карета затворилась, поезд двинулся, и Лжедимитрий шел пешком около окна кареты.
Вдруг сквозь народную толпу прорвалась юродивая и подбежала к карете:
– Здорово, матушка-царица! – вскричала она. – Сколько лет, сколько зим не видала я твоих ясных очей! Ты уж чай и забыла бедную Агафью, да и немудрено! Много утекло воды с тех пор, как ты уехала из Углича; устарела и ты, моя голубушка! И то сказать, монастырская жизнь не царской чета, – испостишься как раз. Ну да слава Тебе, Господи, вот и опять начинаешь жить по-прежнему, едешь себе в золотой карете, а царь идет около пешочком. Только воля твоя, – прибавила Агафья вполголоса, так что только царица и Лжедимитрий могли слышать слова ее, – воля твоя, а этот сынок не похож на того, что лежал у тебя на руках и трепетал как голубь… Тебе, государыня, нельзя ошибиться, сердце родительское тотчас скажет – сын ли твой встречает тебя или нет, смотри не ответь Господу Богу!
Царица не отвечала ни слова. Лжедимитрий бросил юродивой две золотые монеты и проговорил вполголоса:
– На, возьми, Агафья, и ступай туда, куда идешь, да больше молчи, а что знаешь – то знай про себя!..
Юродивая подняла деньги и отвечала также тихо:
– Не бойся, Григорьюшко, я не проболтнуся, не мое дело! Сам ты не войди во искушение, прощай!
Юродивая скрылась…
Процессия кончилась. Боярин и князь Василий Иванович Шуйский возвращался из дворца домой. С Шуйским вместе шел московский дворянин Валуев. Они вели вполголоса речь между собою:
– Чудеса из чудес, – говорил Валуев, – не вчера ли ты уверял нас, Василий Иванович, что на престоле Святой Руси сидит самозванец, мы тебе и поверили. Глядь, ныне сама царица встретила его как сына, а когда приехали к Вознесенскому монастырю, так она упала ему на грудь да и почала жалостно плакать, всех нас в слезы привела. Воля твоя, князь, а я хоть и на попятную, так в ту же пору…
– Велико дело, – отвечал князь, улыбнувшись, – что царица признала его своим сыном. Есть русская глупая пословица, что нужда заставит калачи есть; пойдем ко мне, соберутся все наши, и я растолкую вам все как следует. Нет, мой любезный, рано ли, поздно ли, а пожар разгорится: ныне ли, завтра ли, а Самозванцу не бывать на Руси, не сидеть долго на престоле царском и нам, коренным русским боярам, – не изгибаться пред расстригою!..
Так разговаривали приятели и поворотили в ворота дома, принадлежащего князю Шуйскому.
Вскоре за въездом царицы начались приготовления к принятию обрученной невесты Лжедимитрия, дочери Сендомирского воеводы. К сожалению, нареченный тесть русского царя не слишком спешил к месту назначения, беспрестанно останавливался, жил роскошно в городах, через которые проезжал, и беспрерывно требовал от будущего зятя денег. Наконец Марина прибыла в Москву, и вскоре совершено было бракосочетание.
Марина сидела в своем тереме вместе с любимицею – панною Юзефиною. Обе они, от нечего делать, перекатывали крупный жемчуг, который стоял перед ними в золотой чаше.
– Чудное дело, государыня, – начала Юзефина после долговременной паузы, – чудное дело! В Польше бывало на любом бале стÓит посмотреть на панну Марину: красива, весела, как птичка; а теперь – сделавшись царицею обширного царства – она как будто променяла веселость свою на венец; пропал румянец, который мог бы поспорить с любою розою… вот и вздох, еще другой!.. Недаром, знать, говорит наша пословица, что слава и почести, груды золота и царский венец не милы без милого!..
– Ах, Юзефина! – отвечала царица, вздохнувши. – Зачем ты растравляешь раны бедного сердца? Прошедшее невозвратно, моя милая, а будущее мрачно и неизвестно!..
– Будущее, государыня? – спросила Юзефина с удивлением. – Что вы хотели сказать этим? Разве будущее может грозить супруге царя русского, великого Димитрия?
– Царя русского! Великого Димитрия! – повторила Марина в раздумье. – Великого Димитрия! Если бы знали люди, как велик этот Димитрий, если бы знали они, что Димитрий, сидящий теперь на престоле русском, так же далек от царского происхождения, как земля далека от неба, если бы наконец они были уверены, подобно мне, что в муже моем, пред которым теперь все преклоняют колена, не течет кровь даже и польского дворянина!.. – Юзефина с удивлением слушала слова Марины, которая, придя в себя и желая избежать любопытства своей фаворитки, посмотрела в окно и сказала: – Посмотрите, панна, кто это стоит там, пред дворцом – вот эта женщина?
Юзефина в свою очередь поглядела в окно и отвечала:
– А! Я знаю, это сумасшедшая, которую москали называют юродивой; говорят, она очень удачно предсказывает будущее, да я этому не верю! He прикажете ли позвать ее, государыня? Это очень любопытно!..
– Пожалуй! Позовите! – отвечала Марина в раздумье.
Юзефина вышла и чрез несколько минут опять возвратилась, за нею вошла Агафья и, поклонившись царице, остановилась в углу.
– Ну, что ты мне скажешь? – спросила Марина, подавая ей золотую монету.
– Да что мне сказать тебе, государыня, разве русскую пословицу, что чрез золото льются слезы. Говорят, ты у себя, за морем, была чудо-красавица, и дородная, и румяная, а теперь смотри-ка, – что ты стала, ведь краше тебя в гроб кладут. Ты думаешь хлеб есть, а хлеб тебя ест!
Марина и Юзефина значительно переглянулись.
– Я слышала, – возразила первая, – что ты умеешь предсказывать будущее и узнавать прошедшее, – расскажи же мне, отчего я худею, чем я больна.
Юродивая улыбнулась:
– Тут не нужно быть колдуньей, чтобы сказать причину твоего горя; вот она в двух словах. В Польше ты любила человека и человек тебя любил; здесь ты полюбила золото, славу, почести, – и они не греют твоего сердца, так и выходит, матушка-царица, что ты променяла кукушку на ястреба. И об этом скучаешь!
Марина снова бросила значительный взгляд на свою фаворитку.
– Вот тебе еще денежка, скажи мне, что ожидает царя, моего мужа? Будет ли он счастлив?
– Что ожидает? Будет ли счастлив? – повторила Агафья. – А мне как знать то, что известно одному Богу? Эх! Матушка-царица! Царством править не кануны в монастыре петь, не на коне гарцевать, не плясать по-басурмански под проклятые волынки. Царь Борис Феодорыч не ему был чета, да и тот скорехонько Богу душу отдал. Прислушивайся, матушка-царица, чаще к звуку царя-колокола, того и гляди зазвонят, Москва всполошится, колокол замолкнет, и царь Димитрий прикусит язычок; берегись, матушка, будь наготове.
Марина задумалась, желая разгадать таинственные слова юродивой; между тем Юзефина обратилась к Агафье.
– Ну! А мне что ты скажешь? – спросила она.
– Да что тебе сказать? – отвечала юродивая. – В Польше жить привольнее: сюда ехала, не пришлось бы скоро опять отправиться на своих двоих; вырежь, голубушка, зараньше для дороги дубиночку!..
Глава третья. Смерть Лжедимитрия
Набат. – Мятеж в Москве. – Убиение Самозванца. – Тела Лжедимитрия и Басманова на площади. – Страшное видение. – Новый царь Василий Иоаннович Шуйский. – Иностранец Маржерет. – Юродивая.
Рано утром Москва была разбужена сильным звоном, который, начавшись в Кремле, скоро разлился по всей столице беспрерывным набатом. Народ со всех сторон бежал в Кремль; там, на площади, которую мы обыкновенно называем Царскою, собрался целый сонм московских бояр, которые вскоре, под предводительством князя Василия Ивановича Шуйского и в сопровождении воинов, двинулись ко дворцу. В народе раздавались страшные клики: «Смерть расстриге, смерть самозванцу!»
Князь Шуйский, шедший впереди с животворящим крестом, ободрял всех своим примером, убеждал не страшиться немецкой дружины, которая составляла придворную почетную стражу, и льстил всех надеждою, что они овладеют дворцом и захватят Самозванца без всякого сопротивления. Надежды Шуйского не сбылись. Немецкая дружина оказала самый редкий пример верности и самоотвержения и отступила только тогда, когда увидела себя в необходимости покориться многочисленности. Толпа с яростью и кликами: «Смерть самозванцу, смерть еретику!» Бросилась во внутренние покои Лжедимитрия… Вдруг дверь отворилась и взору толпы предстал боярин Петр Басманов с саблею в руках.
– Что вы делаете, крамольники? – вскричал он. – Прочь отсюда или вы дорого заплатите за свое вероломство!
– Подай нам расстригу! Выдай нам еретика! – загремели голоса в народе.
Басманов махнул несколько раз саблею, и человека три, окровавленные, упали к ногам его… прочие отступили. Но в то же время из толпы раздался выстрел, Басманов вскрикнул, сабля выпала из рук, он зашатался и рухнул на ступени лестницы.
– Туда тебе и дорога! – закричало несколько голосов. – Ты служил еретику, туда тебе и дорога!..
Народ бросился в покои. Остатки немецкой дружины хотели еще сопротивляться, но что могла сделать горсть наемных храбрецов против тысячи народа, оскорбленного осквернением святыни? Я говорю здесь о престоле, святость и величие которого русский человек привык почитать первым величием после Бога[25] и на котором восседал обманщик и бродяга, осквернивший его своим присутствием. Одни из немецких ратников были убиты, другие перевязаны, и толпа бежала вперед, отыскивая Лжедимитрия…
Господа историки! Позвольте мне не в укор вам, не с важностью археолога, глубоко знающего старину, но с чистосердечием, истинно русским, выставить еще одну, очень яркую черту, характеризующую Самозванца и явно доказывающую, что он никогда не мог быть истинным царевичем, которой (т. е. черты), впрочем неизвестно почему, вы не изволите или не хотели заметить: раскройте русскую историю, прочтите ее от доски до доски и вы не найдете в ней примера, который бы заставил вас покраснеть за ваших венценосцев. От глубокой древности и до наших времен – все самодержцы наши были вместе и государями и политиками, но героями во всякое время и везде!.. Поступок Самозванца, не осмелившегося явиться пред толпою оскорбленного им народа, явно доказывает его черную душу и его низкое происхождение и соединенную с оным трусость. Лжедимитрий слышал народные крики: «Смерть расстриге, смерть самозванцу, смерть еретику!» – и, однако, не решился явиться пред народом и разуверить его в противном, во-первых потому, что не имел на то средств и доказательств, во-вторых потому, что в жилах его текла кровь не Рюрика, не Мономаха, не Грозного Иоанна, но подлого бродяги, низкого мещанина, лжеца и беглого монаха; сердце его не привыкло биться ни одним благородным чувством, и он не решился, не осмелился предстать к народу.
Но я продолжаю мой рассказ. Пробежавши все покои, народ остановился в недоумении, что предпринять и на что решиться: Самозванца нигде не было! В толпе начался ропот.
Стрелец. Сгинул да пропал! Вот тебе, бабушка, Юрьев день! Ну, ребята! Недаром говорили, что этот расстрига – еретик: навстречу нам не попадался, и здесь нет как нет!
Горожанин. Да уж, брат, хоть на дне морском, а мы его отыщем. Пойдем, ребята, на половину к Маринке! Верно он там!
Голоса в толпе. Идем! Идем!
Несколько человек отделилось и последовало за горожанином. В то же время на дворе под окном послышались стоны.
Стрелец (выглядывая в окно). Сюда, ребята, вот он – еретик, здесь под окном, верно и черти не помогли, полетел из окна, да вниз, а не вверх!..
Все бросились вон из светлицы. Лжедимитрий действительно лежал под окном; услыхавши тревогу, он выскочил из окна и переломил ногу. Около него находилось несколько человек оставшейся ему верной дружины немецкой; в головах у него стояла юродивая Агафья.
– Голубчик ты мой! – говорила юродивая. – Жаль мне тебя, прыгать-то ты не мастер, – скакнул – и нога пополам! Эх! Гриша, Гриша! Говорила я тебе, молись Господу Богу; не послушался меня – вот и вышло худо! He вороне залетать в высокие хоромы, не тебе бы, бедный инок, сидеть на престоле царей московских. Прощай, Григорьюшко! Покайся хоть теперь, Господь всегда принимает молитву… – И юродивая скрылась.
Между тем толпа разъяренного народа окружала Лжедимитрия, немцы отступили, и Самозванец очутился посреди разъяренной толпы русских.
– Ну, еретик! Говори, кто ты такой? – вскричал дворянин Воейков, приставивши к груди Лжедимитрия дуло пистолета.
– Я ваш царь, я Димитрий! – отвечал расстрига. – Пощадите, спасите меня.
– Лжет он! – раздался позади них голос; все расступились, и князь Василий Иванович Шуйский, в сопровождении нескольких бояр, показался в толпе народа. – Сию минуту, – продолжал Шуйский, – мы были у царицы Марфы Феодоровны, и она торжественно отказалась от расстриги.
Лишь только Шуйский окончил эти слова, как пистолет у Воейкова задымился, раздался выстрел, и Лжедимитрий, застонавши, опрокинулся назад.
– Говори же, кто ты такой! Сознавайся! – вскричал дворянин Валуев, замахиваясь на Самозванца кистенем. – Минута, последняя минута твоя настала! Покайся, окаянный!
Лжедимитрий застонал.
– Русские люди! Народ православный! – проговорил он, едва внятным голосом. – Простите, простите меня в том, в чем я согрубил пред вами, я обманул вас, я согрешил и ложно… назвал себя… царевичем Димитрием… Сознаюсь… каюсь… минута смерти… приближается… и я… дол… жен очистить… свою душу…
Кистень свистнул в руках Валуева, и Самозванец, окровавленный, захрипел…
В это время царь-колокол ударил к ранней обедне…
Второе предсказание юродивой сбылось… Иван Великий возвестил смерть второго честолюбца…
На другой день, с раннего утра, народ толпился на Красной площади. Среди площади лежало тело Лжедимитрия и любимца его Басманова. Под мышкою Самозванца была волынка, на груди – маска, ноги его покоились на груди боярина.
– Ты был другом расстриги при его жизни, служи же ему и после смерти! – говорили проходившие мимо.
В полночь того же самого дня какой-то прохожий, застигнутый поздним временем, пробирался скорыми шагами по Красной площади… Вдруг видит он какой-то дивный зеленой огонек, который светился среди площади. Прохожий начинает всматриваться и замечает, что огонек светится в том самом месте, где лежат тела Самозванца и Басманова; прохожему приходит на мысль, что огонь принесли с собою стражники, которые, вероятно, наряжены сторожить два преступных трупа, – и он идет ближе к роковому месту. Ему слышатся звуки музыки, доносящиеся до его слуха от того же самого места, где видится огонек. Прохожий останавливается в недоумении, потом снова идет, приближается… и видение и звуки исчезают… Все темно, все мрачно! Прохожий бежит без оглядки прочь. Снова останавливается, снова видит тот же огонек, слышит те же самые звуки… Идет ближе, и по-прежнему все исчезает…
На следующий день по Москве разнеслась молва о страшном видении и о том, что на престол царский избран боярин и князь Василий Иванович Шуйский!..
Из дворца шло несколько человек бояр, и между ними находился какой-то незнакомец в платье особенного покроя, отличавшемся богатством и изысканностью: это был капитан Маржерет, служивший при Борисе Годунове и Лжедимитрии в немецкой дружине. Между ними происходил довольно жаркой разговор:
1-й боярин (Маржерету). Ты иноземец, капитан, и не тебе судить о поступках русского православного народа: ты служил Борису за деньги, мы служили ему по присяге; Годунов погиб, говоришь ты, но разве мы виновны в его смерти?.. Самозванец прибавил тебе жалованья, ты и ему начал служить, опять-таки за деньги!.. А мы, – боярин вздохнул, – видит Бог! Мы приняли его на престол наших государей, желая отчизне спокойствия, мы принимали его как сына покойного нашего законного царя… Ошиблись мы! Кто же не ошибается?.. Да за то мы тотчас же и поправили свою ошибку?..
2-й боярин. Истинно так! Где теперь Самозванец? И прах его развеяли по полю чистому.
3-й боярин. He допустили еретика посрамить нашу веру православную, нашу матушку святую Русь. He владеть папистам храмами нашими, не забываться польской шляхте перед коренными русскими боярами!
Маржерет. Нет, бояре! Я не слуга Шуйскому, пора домой!..
В это время явилась Агафья и, обращаясь к Маржерету, сказала на последние слова его:
– Пора, пора! Дядя, убирайся себе по добру, пока с честью провожают, а то, пожалуй, выпроводят и не больно ласково. Да не езди и домой-то, голубчик, как бы там не было худа: ведь ты чай за морем-то накуролесил; пришло худо, и давай Бог ноги!..
Маржерет схватился за саблю.
1-й боярин (останавливая его). И как тебе не стыдно, капитан, браться за оружие, и против кого, против женщины (тихо): она юродивая!..
Маржерет улыбнулся; Агафья, как будто ничего не замечая, продолжала:
– Еще то надобно сказать, есть ли у тебя и родина-то? Ведь вы, мои голубчики, бездомовные, заморские синички. Ну да ведь белый свет велик еще, не там, так в другом месте наймешься в работники, ведь тебе, голубчик мой, кто ни поп, то батька!.. Лишь бы не брал даром денежек из нашей казны…
2-й боярин. Молчи, Агафья, непригоже так обходиться с гостями иноземными!
Агафья. С гостями иноземными! А кто их зовет в гости? По чутью, словно волки слышат, где много золота. Эх, бояре, бояре! Стыд и срам! В старину этого не было, не нуждалась матушка святая Русь в наемщиках…
Маржерет (вспыхнул). В наемщиках?
Агафья. А кто же ты, мой голубчик? Вестимо наемщик! Сегодня служишь русскому государю за деньги, завтра татарин даст тебе более, ты пойдешь к нему в службу и с татарином придешь грабить святую Русь! Прощайте, бояре!..
Глава четвертая. Князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский
Торжественный въезд князя Скопина-Шуйского в Москву. – Екатерина Шуйская. – Ее замыслы. – Юродивая. – Пир. – Заздравный кубок. – Кончина Скопина-Шуйского. – Опять юродивая. – Ее последнее предсказание.
Москва белокаменная готовила торжественный прием князю Михаилу Васильевичу Скопину-Шуйскому: юный герой, очистивший землю Русскую от поляков, разгромивший врагов отечества, въезжал в столицу увенчанный лаврами, которыми бы мог гордиться старый полководец, и все спешили сретать спасителя родины. Между тем злоба не дремала и готовила ему, великому герою, кубок, отравленный ядом зависти и ненависти!.. Дух злобы избрал орудием презренного замысла честолюбивую женщину, дочь известного любимца Грозного, Малюты Скуратова, жену князя Димитрия Ивановича Шуйского, родного брата царя Василия.
Утром того самого дня, когда назначен был въезд в столицу князя Скопина-Шуйского, Екатерина, жена Димитрия Шуйского, сидела в своей светлице и задумчиво любовалась сквозь узорчатое разноцветное окно золотыми главами церквей кремлевских. Дверь отворилась, и супруг ее Димитрий, в богатом полукафтанье и роскошной парчовой ферязи, вошел в светлицу.
– Прощай, Екатерина, – сказал он, – я совсем готов и сей час отправляюсь во дворец. Я думаю, скоро начнется торжество, то-то будет хлопот!..
– И есть из чего хлопотать! – возразила Екатерина презрительно. – Иди, ненаглядный мой, беги встречать племянника, кланяйся в пояс… Князь Димитрий! Я не узнаю тебя… Ты, брат царя, первый вельможа, наследник престола, с таким раболепством, с таким унижением, бегаешь, суетишься… и для чего!..
– Как для чего? – спросил Димитрий. – Да разве ты не знаешь, Екатерина, что сделал для России князь Михаил Васильевич?.. Разве нам не слава, что в родстве Шуйских есть такой герой?.. Ему следует носить венец Мономаха, а не мне, Екатерина!..
– Ему! Ему, говоришь ты? – возразила злая женщина. – Тому мальчику, которого я носила на руках своих, носить венец Мономаха? Не бывать этому, я не хочу, я не допущу!..
Шуйский улыбнулся.
– Ты не хочешь, ты не допустишь? – сказал он. – Да тебя об этом и не спросят, Екатерина. Полно, жена, сумасшествовать, выкинь из головы свои сумасбродные мысли; не бабье дело судить о том, кому быть царем и кому не бывать… Прощай! – Шуйский вышел, и Екатерина презрительно посмотрела ему вслед.
– Слабый муж, глупый князь! – сказала она, покачав головою. – В то время как корона так близка к нему, он хладнокровно готов уступить ее племяннику; а я что? Нет, князь Димитрий, в то время как ты будешь бездействовать, Екатерина не уснет спокойно ночи, не будет иметь ни одной отрадной минуты, пока не достигнет исполнения своего заветного замысла – не будет царицею земли Русской!..
– Я скажу тебе лучше, Екатеринушка, когда ты успокоишься, – возразила юродивая, входя при последних словах княгини. – Мы так уж созданы, с тем рождены, чтобы трудиться, хлопотать, мучиться всю жизнь, всего искать и ничем не быть довольными… Вот я примерно – нищая, желала бы иметь много золота: дай мне целые горы богатств, я, пожалуй, захочу быть на твоем месте… Ты, Екатеринушка, и богата, и счастлива, и зовут тебя все княгинею, и все тебе в пояс кланяются, – так нет! Всё мало, небось быть бы царицею хотелось. Эх, боярыня, боярыня! Пустое ты затеваешь! Дело другое, если бы ты знала, что проживешь еще сто лет, ну так нечто бы, стоило похлопотать, а то, пожалуй, вместо престола выхлопочешь себе три аршина земли и тому будешь радехонька. Вот, Екатеринушка, когда ты будешь довольна! Вот когда ты будешь покойна!
– Молчи, сумасшедшая, или поди вон! – вскричала Екатерина грозно.
– Сумасшедшая! – повторила Агафья. – Сумасшедшая! Полно так ли, боярыня? Будто тут говорит мое сумасшествие, а не твоя совесть? Выкинь, Екатерина, из головы свои мысли, молись лучше Господу, не принимай на свою душу тяжкого греха. Ты завидуешь князю Михаилу Васильевичу, а забыла то, что юный племянник твой проливал кровь свою за отечество, а ты забыла то, что сама носила его на руках своих, была ему матерью, лелеяла, любила… Княгиня! Рука твоя не подымется на погибель своего воспитанника, своего любимца! Брось, выкинь из головы злые мысли и будь по-прежнему к нему ласкова!..
Екатерина зарыдала, и в эту минуту, казалось, разрушились все ее замыслы. Но в то же время на Иване Великом заблаговестили в царь-колокол, вскоре во всей Москве раздался торжественный звон – князь Скопин-Шуйский въезжал в Кремль… Народ бежал за ним толпами, и в воздухе гремели восторженные клики: «Да здравствует князь Михаил Васильевич!»
Княгиня побледнела; с негодованием на самую себя, отерла она слезы, подбежала к окну, отворила его и в сильном волнении смотрела на происходившее… Юродивая наблюдала за всеми ее движениями.
«Да здравствует князь Михаил Васильевич, ура!» – раздались снова клики народные, и Екатерина зарыдала снова, но в это время причиною слез ее было уже не сладостное воспоминание прошедшего, а душевная злоба, которая разразилась, со всеми своими ужасами, в следующих словах: «Нет! – вскричала она. – Нет! Князь Михаил Васильевич, ты ранняя птичка, и царский венец тебе будет не к лицу! Смотри! Как он важно, гордо едет, с каким чувством собственного достоинства кланяется народу!..»
«Да здравствует князь Михаил Васильевич, ура!» – раздалось в третий раз, и Екатерина в изнеможении опустилась в стоявшие близ окна кресла.
«Клянусь тенью и прахом родителя моего, – прошипела она змеиным голосом, – минуты твои, князь Михаил Васильевич, изочтены!..»
В это время Димитрий Шуйский вошел в светлицу.
– Ну, – сказал он, задыхаясь и отирая пот, градом катившийся по лицу его, – отродясь не видал я такого торжества! Спасибо народу русскому, спасибо добрым москвичам – умели принять гостя дорогого! Как гаркнут: «Да здравствует князь Михаил Васильевич, ура!» – так сердце выскочить хочет… Согрешил, признаться, и я погорланил, любо-дорого! А уж честь-то, честь-то какая – сам царь встретил его на крыльце, говорил ему такие ласковые речи, что раздумаешься!..
Димитрий отер выкатившуюся слезу. Екатерина задыхалась под бременем злобного отчаяния, ломала руки и наконец сказала:
– Глупый народ! Толпа безумцев! Кричит неведомо что, и ей простительно! Ты, князь Димитрий! Чего ждешь от своего героя-племянника? Быть может, он пожалует тебя своею милостью…
– И вестимо так! – отвечал простодушно Шуйский. – Князь Михаил Васильевич радушно, ласково разговаривал со мною, неоднократно спрашивал о тебе…
– Неужли? – произнесла Екатерина.
– Верь мне, – отвечал Шуйский, – называл тебя своею второю матерью, говорил, что он всегда помнит и никогда не забудет тебя…
Лицо Екатерины прояснилось.
– И даже, – продолжал Шуйский, – не отказался осчастливить нас своим посещением, не погнушался нашим хлебом-солью, и завтра, смотри же, не забудь, жена, завтра он будет у нас кушать, похлопочи, Екатерина! Такого гостя надобно принять как следует…
– Осчастливить… – проговорила княгиня в раздумье. – Не погнушался… – И лицо ее искривилось от злости. Потом на устах ее явилась какая-то неопределенная улыбка, и она поспешно отвечала: – Да! Я похлопочу, князь Димитрий, я постараюсь угостить дорогого гостя!..
– Вот за это спасибо, это по-нашему! – говорил Шуйский, обнимая жену.
– Князь Димитрий, князь Димитрий! – произнесла юродивая, подошедши к супругам. – Если бы ты мог видеть сердце своей супруги, ты бы задушил ее в своих объятиях!..
– А! Агафьюшка! Это ты? Вот жена даст тебе что-нибудь, а я пойду да отдохну, – сказал Шуйский и вышел.
Тогда юродивая обратилась к Екатерине.
– Княгиня! – сказала она. – Еще раз повторяю тебе, оставь свои замыслы!..
– Прочь! – вскричала Екатерина. – Я знаю, что делаю, и до тех пор не оставлю своего намерения, пока не приведу его в исполнение…
– То, к чему стремишься ты, никогда не исполнится. Судьбы Всевышнего неисповедимы, и если уже дух злобы овладел твоим сердцем, то помни, княгиня, слова мои: завтра, в то время как царь-колокол ударит к вечерней молитве, закатится юное, но светлое солнце России… И в это же время, Екатерина, пробьет последний час твой!.. Екатерину ждет не престол, а могила!..
В доме князя Димитрия Шуйского готовился пир для принятия дорогого гостя. В большой парадной светлице был накрыт стол, серебряная посуда, золотые кубки, дорогие кушанья и заморские вина – все было приготовлено; много гостей уже собралось в светлицу и только ожидали главного виновника торжества. Наконец князь Михаил Васильевич подъехал к крыльцу на белом коне; рядом с ним на вороном жеребце гарцевал шведский воевода Делагарди…
Князь Димитрий Шуйский и несколько бояр выбежали встречать героя, который соскочил с лошади и, приветствуемый хозяином, уже хотел идти на крыльцо, как вдруг Агафья, вывернувшись из-за угла, остановила его.
– Остановись, князь Михаил Васильевич, послушай моих глупых речей, послушай моего ума-разума, – сказала она. – Ты добр, князь, ты выслушаешь меня, хотя видишь перед собою нищую!..
Скопин-Шуйский в недоумении остановился и спросил ее:
– Кто ты такая?.. И что тебе надобно?..
– Это сумасшедшая! – отвечал Димитрий Шуйский. – Не слушай ее, князь, милости просим, гость дорогой, мы ждали тебя и не думали дождаться!
– Сам ты сумасшедший, – возразила юродивая, как будто обидясь замечанием, – сам ты сумасшедший, учи жену свою, чтобы она была умнее!.. He ходи, князь, на пир, – присовокупила она, обращаясь к Скопину-Шуйскому, – не ходи, наше солнце красное, Екатерина не умеет состряпать, а если уж состряпает, так поперхнешься кушаньем!..
Князь Скопин-Шуйский посмотрел на Агафью с улыбкою и начал взбираться на крыльцо.
– Князь! Выслушай меня! – закричала опять юродивая. – Уж если идешь на пир, то не пей, ради Господа, не пей заздравного кубка, а не то, начавши за здравие, сведешь за упокой!
Толпа бояр скрылась. Юродивая грустно посмотрела им вслед и, севши на ступеньках крыльца, зарыдала…
Пир был в самом разгаре. Хозяин радушен, гости веселы, князь Михаил Васильевич доволен и радушен – чего ж еще ожидать?..
– Князь Михаил Васильевич! – сказал наконец Димитрий Шуйский. – Обед наш приближается к концу, сейчас мы пили за здравие царя; теперь, по твоему предложению, следовало бы выпить за благоденствие святой Руси; но мы все предлагаем второй кубок за здравие спасителя нашего отечества, за героя князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского!..
– Благодарю, князь, благодарю, бояре! – говорил Скопин, кланяясь на все стороны. – Подобная честь превышает все мои заслуги… но, не смея противиться вам и принимая ваше предложение, как голос, проистекающий прямо от сердца, я согласен!..
– Князь! – начал снова Димитрий Шуйский. – Желание общее исполнено, позволь же мне, твоему ближнему родственнику, принести свою просьбу: жена моя Екатерина, выносившая тебя на руках своих, желает полюбоваться тобою и сама, из своих собственных рук, поднести тебе заздравный кубок!.. Позволишь ли, князь?
– Заздравный кубок! – вскричал Скопин, припомнивши слова юродивой. – Заздравный кубок!.. – Потом он одумался и отвечал: – Принимаю с благодарностью, князь, предложение твоей супруги и рад сердечно видеть княгиню…
Двери отворились, и Екатерина с серебряным подносом в руках, на котором стоял золотой кубок с заморским вином, вошла в светлицу. Лицо княгини было ужасно, бледно, посинелые губы дрожали, она тряслась всем телом, так что кубок прыгал на подносе. Она низко поклонилась Скопину, хотела начать речь, но молодой герой предупредил ее…
– Екатерина! – начал он тихо, но нежным и приятным голосом. – Екатерина!.. Я не заслуживаю подобной чести, я сам бы должен был явиться к тебе и отблагодарить тебя за твое попечение о мне в дни моей юности, но ты предупредила меня, княгиня, и я благодарю тебя, тысячу раз благодарю!..
Екатерина Шуйская снова поклонилась:
– Приветствую тебя, князь Михаил Васильевич, – сказала она, – приветствую тебя от лица всей Руси, юный герой и спаситель отечества! Прошу выкушать кубок, да весь, князь, не оставляй зла!
– Весь, княгиня, весь выпью! – отвечал Скопин, принимая с подноса кубок. – Я зла не знал и не знаю, а особливо в доме моих ближних, на святой Руси!.. – Князь Скопин поднял кубок, подал знак рукою прочим гостям, все последовали его примеру, и он, поднявши сосуд над головою, продолжал: – За благоденствие нашего возлюбленного отечества, в память убиенных на брани, за здравие храбрых воинов-защитников! Ура!
– За здравие героя и спасителя отчизны, князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского, ура! – отвечали собеседники единогласно.
Все осушили кубки, а кубок князя Скопина явился на столе пустой.
– Как ты переменилась, княгиня, – начал было опять Скопин, обращаясь к Екатерине, но вдруг побледнел, зашатался и, схвативши себя за голову, вскричал: – Горит, горит весь мир, небо и земля! Все горит! А!.. Дайте умереть, дайте покаяться!.. Голова моя!.. Сердце, все кончено!.. – Он опустился на кресла и поник головою.
Все в смятении окружили князя, хлопотали, старались подать помощь… Екатерина тряслась и с ужасом смотрела на мучения героя. В это время юродивая вбежала в светлицу, бросилась на колени пред Скопиным и вскричала:
– Ангел и душой и деяниями! Что сделал ты людям злым? Зачем тебя отняли у святой Руси, спаситель отчизны?.. Она обвила руками ноги князя, хотела согреть дыханием хладеющие руки князя, но все было поздно – Скопин скончался…
Картина была неописанная… Князь лежал бездыханный в креслах, хозяин суетился, Екатерина трепетала, гости не знали, что делать… царь-колокол на Иване Великом благовестил к вечерней молитве…
– Слышите ли, – вскричала Агафья, – слышите ли этот колокол? – Он возвещает смерть спасителя отчизны, он же возвещает и гибель убийце героя… Преступление совершено, но замысел ничтожен!.. Михаила мы видим бездыханным, но Михаил будет на престоле, и с той минуты, когда этот же печальный колокол возвестит нам всеобщую радость, будет мир и тишина в отечестве нашем и процветет род царя яко кедр Ливанский и да будет!..
Глава пятая. Воцарение дома Романовых
Кремль, Красная площадь и все смежные с нею улицы были наполнены народом, царь-колокол торжественно благовестил – это был день воцарения на престоле русском юного государя Михаила Феодоровича Романова.
Третье предсказание юродивой сбылось смертью князя Скопина-Шуйского, теперь сбывалось последнее ее предсказание воцарением дома Романовых!.. В этот же день Агафью нашли мертвою около колокольни Ивана Великого, в самые заутрени: юродивая умерла, но умерла… от радости!..
Мне случалось от многих читателей слышать отзывы о прочтенных ими романах. Хвалят содержание, говорят: прекрасный роман, занимательный роман! Жаль одного, что нет никакого окончания!..
Господа читатели! Извините меня, я никак не решился пуститься на подобное изуродование истины: довольно того, что я допустил в романе своем один анахронизм, хотя, впрочем, позволительный и невинный, но и в том спешу раскаяться и дать отчет…
Вот цель и источник моего романа: в истории Государства Российского Н. М. Карамзина, в статье об убиении царевича Димитрия сказано: умертвили (то есть угличане, в отмщение за смерть царевича), еще слуг Михайловых (дьяка Битяговского), трех мещан, уличенных или подозреваемых в согласии с убийцами, и женку юродивую, которая жила у Битяговского и часто ходила во дворец…
Вот основание романа: убита, говорит историограф, женка юродивая… Едва ли эта юродивая могла участвовать в умысле Годунова, потому что Битяговский никогда бы не решился вручить ей важную тайну, и, стало быть, можно предполагать, что она погибла единственно потому, что жила в доме злодея Битяговского…
Роман есть смесь истории с выдумкою, стало быть, никто не может упрекнуть меня, если я дозволил себе подобный анахронизм, заставивши юродивую действовать и после ее смерти; на это была особенная цель: исполнил ли я ее или нет, не мое дело…
Вы, читатель, пробежали мысленно роман мой; стало быть, догадаетесь, что цель эта состояла в том, чтобы в лице юродивой представить совесть или духовную сторону человека, которая преследует и не оставляет нас до последней минуты, даже в то время, когда мы ближе к погибели и утопаем в бездне преступления!..
Будете ли после этого требовать от меня заимствованной развязки?.. Требуете? В таком случае я готов и обязан вам ее доставить!..
Господин автор! Не хотите ли вы начать сызнова роман?..
Нимало! Развязка готова – ищите ее во глубине вашего сердца!