Дела давно минувших дней,
Преданье старины глубокой!
Глава первая. Старина-матушка
И там я был, и мед я пил,
У моря видел дуб зеленый,
Под ним сидел – и кот ученый
Свои мне сказки говорил…
Одну я помню, сказку эту
Поведаю теперь я свету…
Ты раскройся передо мною, старина-матушка, развернитесь, летописи минувших лет!.. Расскажу я вам, честной народ, быль-историйку! Та историйка не модная, не на французский манер сложена, не по заморской выкройке выкроена, она чистая славянская, а по-нашему рассейская, и случилася эта историйка не за тридевять земель, не в тридесятом государстве, а в матушке Св. Руси, при великом князе Владимире Святославиче, по прозванию Красное Солнышко!..
Теки, речь моя, словно светлый ручей, по дну песчаному; речь заветная, речь любимая, раздавайся ты, словно гусельки, потешайтеся моей повестию, люди добры вы в досужной час!.. И рассказчику, коль утешит вас, подарите вы слово ласково, не французское, не заморское, а скажите мне: «Исполать, доброй молодец, за рассказ за твой, за сказание!..»
Это, люд честной, прибауточка, вот начинается и сказание…
Глава вторая. Гридница великокняжеская
Споет ли мне песню веселую Скальд? –
Спросил, озираясь, могучий Освальд.
И Скальд выступает на грозную речь,
Под мышкою арфа, за поясом меч.
Темно и мрачно в воздухе, веет ветер с полуночи, как говорят люди старинные, а по нашему сказать с Севера. Спит Киев обширный спокойным сном; только Днепр один, и среди ночи, не знает спокойствия, катит синие волны по подводным камням, словно по песку сыпучему, и шумит и бушует белой пеною. Киев спит, сказал я, честной народ, Киев спит, но не спит, знать, великий князь Владимир, свет Красное Солнышко. Во дворце великокняжеском горят огни ясные, и сквозь открытые окна несется вниз по Днепру смешанный говор веселых гостей и вещая песнь Баяна[26] мудрого… То пируют гости почетные, и князья, и бояре, и богатыри могучие в богатой гриднице[27] великокняжеской. Среди всех сидит, на почетном, высоком месте сам Владимир Красное Солнышко[28]. Поглядеть на него, так прямой сокол, а кругом его сидят слуги верные… перед ним, среди гридницы, стоит молодой Баян, со струментом своим, и играет он на золотых струнах трели заморские, и поет он пред честным собранием песни заветные. Не понравилась песня одна великому князю Владимиру, Красному Солнышку, насупил он соболиные брови, словно тучи темные, и закричал он слугам своим громовым голосом: «Ох, вы гои еси! мои думные бояре и богатыри ратные! Дайте мне певца-соловья славянскова, не хочу я слушать эту сову полунощную! Пусть идет этот заморский певун в свою сторону и не кажет вперед глаз своих перед мои очи ясные!..
Как вскочили тут, поднялись бояре думные и давай толкать Баяна из гридницы… Привели пред светлые очи Владимира певца славянского, соловья свет Будимировича[29]. Поклонился соловей князю Владимиру и начал величать его бархатным голосом:
Пою я песню князю великому в честь,
В честь витязей его, могучих и славных,
Наш князь Володимир – гроза для врагов,
А Киеву князь наш отец и защита…
Так пел певец, и все ему внимали, и князь с улыбкою рог турий[30] выпивал…
Глава третья. Песня Баяна, или Думка и кручинка
Минута скорбного воспоминания! Зачем вызывать тебя со дна души, затаившей тебя с любовью?.. И к чему?
Ты запой, ты запой!
Соловей молодой,
Громко песенку!
И забавой своей
Вынь из груди моей
Грусть кручинушку.
Вышел из гридницы великокняжеской заморской Баян и направляет шаги к растворенному окну, что видится при свете луны, в другой половине дворца княжеского. То опочивальня[31] любимой супруги Владимира Красного Солнышка, Рогнеды прекрасной… Не спится Рогнеде на ложе пуховом, сны смутные тревожат воображение княгини страшными думами, и она оставляет роскошное ложе свое и, облокотившись на окно, любуется бледным месяцем, что плывет, словно лебедь, по поднебесью. Подходит Баян к растворенному окну и, севши под ветвями серебристого тополя, погружается в думы заветные… Между тем над княжеским теремом что-то недоброе совершается… по черепитчатой, узорчатой кровле прыгает сорока зловещая и, подскакавши к израсчатой трубе, с кем-то речь начинает человеческим голосом:
«Эй! Еге!» – щебечет сорока. – Нелегкой, что ты заспался?.. Выгляни сюда хоть на минутку – дело есть!»
В трубе послышался шорох, над трубою, в темноте блеснули два глаза, словно два раскаленные угля, и сиповатый голос проговорил:
«А! Ведьма! Это ты здесь, что пронюхала нового? Говори скорее, спать хочется… где летала, где что узнала?..»
«Ах ты, соня, соня! – щебечет сорока. – Не знает, что под одной кровлей делается… Слушай, соня, что я расскажу тебе…». – И сорока начала щебетать Нелегкому что-то чудесное… В это время ветер сильнее подул с полуночи и заглушил слова ее… Долго щебетала ведьма и перестала…
«Ладно, ладно! – просипел Нелегкой, выслушавши слова ведьмы. – Начинай дело как знаешь, сделайся думкой-невидимкой, сядь на открытое чело Баяна вещего и нашепчи ему что ведаешь, потом перелети кручинкой-невидимкой на грудь княгини-красавицы и зажги сердечко ее горьким воспоминанием, а я пока пойду сосну, не я в деле, не я и в ответе…»
Пропали сверкавшие над трубою два огонька, зашумело в трубе, и Нелегкой провалился… а сорока скачет по черепичной кровле… Скакала, скакала да вдруг как ударится головою о черепицу и стала думкою-невидимкою[32]; слетела думка-невидимка с кровли на тополь серебристый, повеяла с тополя ветерком перелетным, разбросала, рассыпала кудри Баяновы, а сама села к нему на самую маковку да и давай что-то нашептывать… Пробудился Баян от раздумьица, схватил свой златострунный струмент, пробежали привычные пальцы по сладкозвучным струнам, и запел он сильным, могучим голосом… В это время окно, под которым сидел певец, стукнуло… то Рогнеда слушает песню Баянову…
Песня Баяна
Я видел рать могучую,
Та рать издалека,
Из Киева богатого,
Шла к Полоцку она…
В том Полоцке жил славный князь,
Народ его любил,
А всем его сокровищам
Никто не знал цены…
Но пуще злата, серебра
И камней дорогих
Князь дочерью-красавицей,
Как кладом, дорожил…
Пришла та рать могучая
На Полоцк злой войной,
И полилась ручьями кровь,
И бились все насмерть…
Князь Полоцкой был стар, но храбр,
Два сына – как орлы,
И воины все – молодцы,
Но сила все взяла:
Упали вои храбрые
Под вражиим мечом,
И киевлянин, с гордостью
Победу ликовал.
И тихо стало в Полоцке:
Кто умер, кто в полон –
Был взят, окован цепью
И в Киев отведен.
Богатства все расхищены,
Не стало и ее,
Ее – княжны-красавицы,
Исчезла и она…
Быть может, слезы льет она,
Быть может, весела
И, позабывши Полоцк свой,
В златых цепях живет…
Проснися сердце вещее,
О мщеньи вспомяни;
Оставь, моя красавица,
Ты вражию страну!..
Глава четвертая. Мщение, страх и судьба
A кому мы это спели –
Тому будет добро! –
Слава!
Кому вынется, тому сбудется,
Тому сбудется – не минуется!
Баян окончил песню свою. Замолкли звуки волшебного голоса, затихли в воздухе трели струмента златострунного, а Рогнеда все слушает, как будто песенка еще льется соловьиными переливами. Думка-невидимка не дремлет: лишь только Баян окончил песенку и опустил, по-прежнему, в раздумье головушку, она слетела с открытого чела его, ударилась о землю и стала кручинкою-невидимкою. Порхнула кручинка-невидимка в открытое окно, уселась на лебединую грудь Рогнеды-красавицы, и грудь княгини внезапно взволновалась, застучало сердечко, словно наружу просится, и слезы горючие потекли из глаз ее светлым ручьем… Выглянула Рогнеда из разноцветного окна и промолвила, серебристым голосом: