Но когда она подошла к грядке, то увидела, что роза уже сорвана.
Тут у нее лопнуло терпение, слезы брызнули из глаз, и она закричала:
— Марго! Ответа не было.
Тогда, подобрав обеими руками платье, чтобы не мешало быстрому движению, она побежала обратно к дому, выкрикивая отчаянным голосом:
— Марго! Марго! Марго!
Наверху распахнулось окно. Марго выглянула, потягиваясь и зевая, и спросила:
— Ну что вам опять надо?
— Бессовестная ты, негодная ты! — кричала хозяйка. — Ты сорвала мою розу, ты дернула меня за волосы, ты выплеснула воду из таза на улицу, не воскликнув трижды: «Берегись воды, берегись воды, берегись воды!» Ты не вытерла пыль с поставца в зале и не подмела мостовую перед лавкой. И теперь ты дерзко зеваешь мне прямо в лицо…
Да ну, замолчите, — равнодушно прервала Марго. — Хозяин услышит, как вы тут надрываетесь, и это ему не понравится.
Что мне делать с тобой? — воскликнула хозяйка.
— А ничего. И мой вам совет, возьмите еще вторую служанку. Уж тогда будет порядок. Только выберите такую, которая легко краснеет. Такой будет легко помыкать.
После этого, все еще ни на что не решившись, хозяйка бродила из спальни в залу, от окна к дверям, водила пальцем по резным украшениям скамей и все руки перепачкала. Она садилась и вскакивала, отчаянно вздыхала и даже разок всплакнула. За обедом она робко спросила мужа, не позволит ли он ей нанять вторую служанку. Но он, занятый своими мыслями, ответил:
— Один мешок очищенного имбиря — сто сорок семь ливров.
И она приняла это за согласие.
Таким образом супруга бакалейщика Кюгра, владельца лавки под вывеской «Три восточных короля», оказалась под вечер на улице Повелительниц и увела оттуда за собой служанку по имени Марион.
Глава третьяДОМ ПОД ВЫВЕСКОЙ «ТРИ ВОСТОЧНЫХ КОРОЛЯ»
Хозяйка захлопнула дверь перед носом приблудной собачонки и повела Марион длинным полутемным коридором вверх по крутой лестнице и к двери, из-за которой несся запах кушаний. Она распахнула дверь, слегка подтолкнула Марион в спину, громко сказала:
— Вот вам новая служанка! — и ушла.
Марион осталась стоять у порога.
В сумерках кухня казалась очень большой. Вся их деревенская хижина вместе с огородом могла бы в ней поместиться. И от этого страшно было ступить хоть шаг.
Огонь в печи догорал, и языки пламени, внезапно вырастая, озаряли стены, так что на полках, то вспыхивая, то угасая, сияла медь и туманно теплилось олово кувшинов и блюд.
За столом на длинной скамье сидело трое, а на столе перед ними стояло деревянное блюдо с нарезанными кусками дымящегося мяса.
В отблесках огня их лица казались высечены из камня, и черные тени резко очерчивали носы, и скулы, и глубокую пропасть жующих ртов.
Посредине сидела женщина, сухая и прямая как жердь, двумя руками держала кость, медленно обгладывая ее, и поверх кости внимательно смотрела на Марион. Справа маленький старик зажал в кулачке кусок мяса, отщипнул от него кусочек, но не донес до беззубого рта, а так и застыл, глядя на Марион. А налево молодая толстушка с лоснящимися от жира щеками вдруг залилась смехом и крикнула:
— Вот так служанку выбрала наша хозяйка! Да лопни я на этом месте, эта дурочка сейчас помрет с голоду! Иди сюда, мы тебя накормим, уж раз ты здесь.
Женщина стукнула костью по столу и сердито сказала:
— Эй, Марго, не суйся впереди старших. Дам тебе затрещину — сама вылетишь отсюда. В моей кухне я — госпожа. И я приглашаю людей к столу. Иди сюда, девочка.
А старичок быстро-быстро закивал головой и проговорил:
— Иди, иди, не бойся. Госпожа Женевьева пригласила тебя к столу.
Марион подошла и присела на краешек скамьи. Ей ужасно хотелось есть, и она нерешительно протянула руку к блюду.
Женевьева искоса взглянула на нее и сказала:
Мясо бери одной рукой, а в другую возьми ломоть хлеба и держи его под мясом, чтобы жир не капал на стол и тебе на колени.
Слушаю, госпожа, — прошептала Марион и покраснела.
Ой, краснеет! Вот умора! — закричала Марго и захлопала в ладоши.
Женевьева строго посмотрела на нее и, повернувшись к Марион, приказала:
Ешь! Набирайся сил. В этом доме тебе силы понадобятся.
Кушай, не бойся, — пролепетал старичок. — Госпожа Женевьева позволила.
Когда мясо было съедено, все лениво дожевали пропитанные жиром ломти хлеба.
Женевьева налила в оловянный бокал вино из кувшина, сама отхлебнула и протянула старичку. Тот выпил глоток, вежливо утер кулачком губы и подал бокал Марго. Толстуха пила, запрокинув назад голову, и видно было, как при каждом глотке вздрагивало горло под нежной кожей. Наконец она протянула бокал Марион.
— Допивай до дна. Там всего несколько капель. — И, положив локти на стол, оперлась щекой о кулак и сказала: — А я знаю смешную историю. Два студента…
Женевьева прервала ее, сказав наставительно:
— Как только начинают болтать и сплетничать, класть локти на стол и загадывать загадки, следует приказать подняться и убрать со стола.
Все встали, но с Марион вдруг случилось что-то ужасное и неожиданное — она не смогла встать. Как она ни старалась, она не могла подняться со скамьи. Будто ее пригвоздили к жесткому сиденью, будто ее околдовали, будто… Она удивленно посмотрела на госпожу Женевьеву и увидела, что та смотрит на нее тремя глазами и все вокруг качается и двоится, будто в тумане. Непослушным языком она забормотала заклинание от колдовства, которому ее научила мачеха:
— Абгла, абгли, алфард, ази.
И вдруг голова отяжелела, и Марион упала лицом на стол.
Смотрите, она пьяная! — вскричала Марго и захохотала.
Бедная девочка, — сказал старичок. — Наверно, она весь день ничего не ела и непривычна к вину.
— Отведите ее спать, — приказала Женевьева.
Марго подхватила Марион под мышки, вытащила из-за стола и поволокла из кухни и вверх по лестнице. Ноги Марион заплетались на каждой ступеньке, цеплялись за перила, и Марго закричала:
— Да помогите мне, черт побери! У меня обе руки заняты, едва могу удержать ее. Посветите мне, не то обе грохнемся вниз, потому что я не вижу, куда ступаю.
Женевьева взяла свечу и пошла впереди. Опи добрались до чулана на верху дома, свечу поставили на сундучок у входа и, вдвоем раздев Мариоп, уложили ее на широкий соломенный тюфяк и закрыли одеялом. Женевьева ушла, крикнув на прощание:
Не забудь погасить свечу, чтобы не было пожара. И не вздумай опять гасить подолом рубахи, а дыханием или пальцами.
Без вас знаю, — сказала Марго. — Здесь вам не кухня, нечего приказывать.
Она сжала двумя пальцами фитиль, тоненький язычок пламени погас, и, скинув в темноте платье, Марго нырнула под одеяло.
Прошел час или два и в доме давно все затихло, когда Марион вдруг открыла глаза.
Свеча горела ослепительно ярко, и от нее, будто от камня, брошенного в воду, волны света разбегались кругами, все шире и шире, от стены до стены, и от этого воздух в чулане был жаркий и душный. Марго, на корточках перед сундучком, откинула его крышку и что-то искала там. И вдруг выпрямилась, и в руках у нее было длинное платье. Она встряхнула его, и серебристая ткань засверкала, переливаясь. Косые полосы, будто змейки, зеленые и золотые, бежали от ворота к подолу, и платье шуршало и шептало, будто ручеек, бегущий по камням.
Марго подняла руки над головой, и платье скользнуло вниз. Она провела ладонями от шеи до пояса, и платье приникло к телу. И тут в руках у нее оказался цветок розы, и она приколола его к груди. И, снова нагнувшись над сундучком, вынула оттуда остроносые красные туфельки. Но она не обула их, стояла босая и держала туфли за их длинные завязки.
И вдруг свеча погасла, и все исчезло.
Утром, когда Марион проснулась, она увидела, что Марго лежит рядом и тихо посапывает. На сундучке аккуратно сложены холщовое платьице Марион и короткое темное платье Марго, будто всю ночь оба платья мирно спали рядышком, как их хозяйки. Все, что ночью привиделось, было всего только сном.
Но как ярко, отчетливо, как наяву, вспомнились и солнечный свет свечи, и Марго, прекрасная, как принцесса, в зеленом и серебряном, струящемся платье, и нежная роза на ее груди, и таинственная улыбка на ее губах.
Всем известно, что первый сон на новом месте предвещает судьбу. И такой волшебный сон обещал счастье и радость. И разве не счастье и не большая удача, что Марион встретила здесь нового друга, приветливую, улыбающуюся Марго!
Марго приоткрыла один глаз и пробормотала:
— Спустись во двор, там умоешься у колодца, а я еще полежу немножко.
У колодца сидел на корточках старичок и кормил вчерашнюю собачонку. При этом он ласково приговаривал:
— Ах ты, тощенькая! Никто тебя, видно, не жалел. Ах ты, кургузенькая, у тебя, верно, и имени нет. Я буду тебя звать Курто. Курто-кургузый!
А Курто усердно вилял куцым хвостом и, вылизав миску, упал на спину и в знак доверия поднял вверх все четыре лапы.
Старичок почесал ему брюхо и, увидев Марион, объяснил:
— Животные — они безгласные. Вот и приходится за них говорить и думать. Ты пришла умыться, маленькая девочка? Как тебя зовут?
Марион ответила, сполоснула лицо и руки и утерлась подолом. Старичок не уходил, стоял рядом и смотрел на нее. Тогда, совсем как Курто, почувствовав к нему доверие, она спросила:
Что я теперь должна делать?
Я по хозяйству не распоряжаюсь, — ответил он. — Я приказчик в лавке. Отвешиваю фиги из Мальты, изюм из-за моря, сахар из Вавилона — кому чего сколько требуется. А зовут меня Клод Бекэгю, и ты называй меня дедушка Бекэгю. Так что тебе делать? На твоем месте я взял бы метлу, которая стоит под лестницей за дверью, и подмел бы мостовую перед домом. Давно не мешает ее подмести.
Марион нашла метлу и пошла подметать.
Грязь летела комками, бежала струей на середину улицы. Но перед дверьми лавки было чисто, и от прутьев метлы образовался красивый узор. Довольная своей работой, Марион оперлась на метлу, подняла голову и увидела вывеску над входной дверью.