– Возвращайся в постель, замёрзнешь, – лениво окликнул её Мик. – Не психуй. – Он покачал головой. – Всё не так, как ты думаешь, Сибил.
Упорно не оборачиваясь, она продолжала сражаться с корсетом возле окна, где сквозь обмёрзшее стекло сочился с улицы свет газового фонаря. Быстрым привычным движением накрепко затянула ленты.
– А если даже и так, – задумчиво продолжал, наблюдая за ней, Мик, – то лишь в небольшой степени.
На другой стороне улицы из только что распахнувшихся дверей оперы выходят господа в чёрных долгополых пальто и цилиндрах. Лошади в попонах бьют копытами об асфальт и встряхивают от холода гривами. Сверкающий кузов парового экипажа, принадлежащего, надо думать, какому-то лорду, всё ещё хранит следы чистого загородного снега. В толпе работают проститутки. Бедные девочки, холод на улице собачий, и легко ли отыскать в такую холодную ночь доброе лицо среди всех этих крахмальных рубашек и бриллиантовых запонок. Сибил повернулась к Мику, растерянная, рассерженная, испуганная.
– Кому ты обо мне рассказал?
– Ни единой душе, – ответил Мик, – ни даже моему другу генералу. Я не собираюсь доносить на тебя. Никто ещё не обвинял Мика Рэдли в болтливости. Так что возвращайся в постель.
– Не вернусь. – Сибил выпрямилась, её босые ноги едва не примерзали к полу. – Сибил Джонс – она могла делить с тобой постель, но дочь Уолтера Джерарда – личность значительная!
Мик удивлённо сморгнул, задумался, потирая подбородок, а затем кивнул.
– О сколь горька моя утрата, мисс Джерард. – Он сел в постели и театрально указал на дверь. – Так надевайте же свою юбку и ботиночки, мисс Джерард, и мотайте отсюда со всей вашей значительностью. Хотя, с другой стороны, будет очень жаль, если вы уйдёте. Умная девушка мне бы ой как пригодилась.
– Да уж не сомневаюсь, – бросила Сибил, но помедлила. Этот негодяй явно намеревался разыграть ещё какую-то карту, это было написано у него на лице.
Мик усмехнулся, глаза его превратились в узкие щёлочки.
– Ты бывала когда-нибудь в Париже, Сибил?
– Париж? – Её дыхание застывало в воздухе белыми облачками.
– Да, – кивнул Мик, – в беззаботном и чарующем Париже. Именно туда отправится генерал по завершении лондонских лекций. – Он поддёрнул кружевные манжеты. – А для чего ты мне нужна, я пока не скажу. У генерала далеко идущие планы. И правительство Франции оказалось перед определёнными затруднениями, которые требуют помощи экспертов… – Он торжествующе осклабился. – Но, похоже, я тебя утомляю, а?
Сибил переступила с ноги на ногу.
– Ты возьмёшь меня в Париж? – медленно проговорила она. – Честно, не врёшь?
– Честнее не бывает. Можешь проверить, в кармане моего пальто лежит билет на паром из Дувра.
В дальнем углу стояло гобеленовое кресло; подойдя к нему, Сибил взяла пальто Мика. Пытаясь унять безудержную дрожь, накинула пальто на плечи. Прекрасная, мягкая шерсть, надеть такое – всё равно что закутаться в тёплые деньги.
– Посмотри в правом кармане, – подсказал Мик. – В бумажнике. – Его, похоже, забавляло, что она ему не верит.
Сибил опустила озябшие руки в карманы. Глубокие, с плюшевой подкладкой…
Ощутив левой рукой жёсткий холод металла, она машинально вытащила кургузый многоствольный дерринджер. Ручка из слоновой кости, замысловатое поблёскивание стальных курков и латунных патронов. Короткий, с её ладонь, но тяжёлый.
– Вот это ты зря, – нахмурился Мик. – Будь добра, положи его на место.
Сибил убрала опасный предмет, осторожно, но быстро, словно это был живой краб. В другом кармане она нашла футляр из красного сафьяна, внутри были визитные карточки, деловые и личные, с машинной гравировки портретом Мика, под ними лежали расписание лондонских поездов и тиснёный прямоугольник жёсткого кремового пергамента – билет первого класса на «Ньюкомен»[10] из Дувра.
– Но ведь тебе понадобится два билета. – Она помедлила. – Если ты действительно думаешь взять меня с собой.
– Да, – согласно кивнул Мик, – и второй билет на поезд из Шербура. Нет ничего проще. Можно заказать по телеграфу, прямо от портье.
Сибил снова поёжилась и плотнее закуталась в пальто. Мик рассмеялся.
– Не строй такую кислую рожу. Ты всё ещё рассуждаешь как шлюха, перестань. Начни думать масштабно, иначе мне от тебя никакой пользы. Ты теперь – подружка Мика, пташка высокого полёта.
– Я никогда не была с мужчиной, который бы знал, что я Сибил Джерард, – неохотно объяснила Сибил.
Враньё, конечно же. Был ещё Эгремонт – человек, который её обесчестил. Уж он-то прекрасно знал, кто она такая. Но Чарльз Эгремонт не имел уже ровным счётом никакого значения – он жил теперь в совершенно ином мире со своей респектабельной, не в меру спесивой женой, своими респектабельными детьми и своим респектабельным местом в парламенте. И Сибил вовсе не шлялась с Эгремонтом. Слово какое-то не то. Впрочем, здесь трудно провести грань…
А ещё она видела, что свежеизобретённая ложь Мику нравится. Щекочет его самолюбие.
Мик открыл серебряный портсигар, извлёк оттуда черуту[11] и закурил от маслянисто вспыхнувшей многоразовой спички, наполнив комнату сладковатым запахом вишнёвого табака.
– Значит, теперь ты меня стесняешься? – спросил он через пару секунд. – Так, пожалуй, даже лучше. То, что я знаю, даёт мне чуть больше власти над тобой, чем одни деньги. – Его глаза сузились. – Ведь важно то, что ты знаешь, верно, Сибил? Это нечто большее, чем земля, или деньги, или высокородное происхождение. Информация. Самое то.
Сибил испытала мгновенный приступ ненависти к Мику, к его спокойствию и самоуверенности, – чистейшее негодование, резкое и первобытное. Но она подавила в себе это чувство. Ненависть поникла, теряя остроту, обращаясь в стыд. Ведь она ненавидела этого человека только за то, что он её знает, знает по-настоящему. Он знает, как низко пала Сибил Джерард, знает, что она была когда-то образованной девушкой с манерами и изяществом под стать любой леди.
В детстве, в дни отцовской славы, Сибил вдосталь насмотрелась на таких, как Мик Рэдли. Фабричная голытьба, пятачок пучок в базарный день, эти остервенелые мальчишки сбивались вокруг отца после каждой его зажигательной речи, делали всё, что он ни прикажет. Развинчивали рельсы, срывали клапаны паровых машин, вращающих ткацкие станки, гордо складывали к отцовским ногам каски поверженных полисменов. Они с отцом бежали из города в город, зачастую по ночам. Ночевали в подвалах, на чердаках, в безликих меблированных комнатах, скрываясь от радикальской полиции и кинжалов других заговорщиков. И иногда, возбудившись от своих речей, отец брал Сибил за плечи, обещал ей весь мир. Она станет жить госпожой в зелёной и тихой Англии, когда Король Пар будет наконец низвержен. Когда Байрон[12] и его промышленные радикалы будут бесповоротно разбиты…
Но пеньковая верёвка заставила отца умолкнуть. Радикалы всё правили и правили, идя от триумфа к триумфу, перетасовывая мир, как колоду карт. И вот теперь Мик Рэдли вознёсся в этом мире, а Сибил Джерард пала.
Она стояла и молчала, кутаясь в пальто Мика. Париж. Огромное искушение. От одной лишь мысли, а вдруг Рэдли не врёт, кружилась голова. Сибил заставила себя задуматься о том, что будет, если она оставит свою жизнь в Лондоне. Это была дурная, жалкая, убогая жизнь, и всё же не совсем безнадёжная. Ей ещё было что терять. Меблированная комната в Уайтчепеле[13] и милый Тоби, её кот. И была ещё миссис Уинтерхолтер, которая знакомила девушек с политическими джентльменами. Миссис Уинтерхолтер, хоть и сводня, ведёт себя как леди и вполне надёжна, таких ещё поискать. И ещё она потеряет двух своих постоянных джентльменов, мистера Чедвика и мистера Кингсли, каждый из которых навещает её дважды в месяц. Что ни говори, постоянный заработок, спасающий её от улицы. Но у Чедвика в Фулеме ревнивая жена, а у Кингсли Сибил украла лучшие его запонки, это ж надо быть такой дурой. И он догадывается, чьих рук это дело.
И ни один из них не швыряет деньги так свободно, как Денди Мик.
Она старательно изобразила улыбку:
– Какой же ты, Мик Рэдли, чудной. Сам ведь знаешь, что можешь вертеть мною как хочешь. Может, я сперва на тебя и взъелась, но не настолько уж я придурочная, чтобы не распознать настоящего джентльмена с первого взгляда.
Мик выпустил дым.
– Ну и хитра же ты, – восхищённо протянул он. – Врёшь напропалую, а личико – ну прямо ангельское. Меня ты, конечно же, не обманула и не обманешь, можешь не надеяться. И всё же как раз такая девочка мне и нужна. А теперь – марш в постель.
Сибил послушно легла.
– Мамочки, – сказал он, – у тебя же не ноги, а просто ледышки! Почему ты не носишь комнатные туфли? – Он решительно потянул ленты корсета. – Комнатные туфли и чёрные шёлковые чулки, – продолжал он. – Чёрные чулки – высший шик, особенно в постели.
Аароновский приказчик, стоявший за дальним концом застеклённого прилавка, окинул Сибил холодным взглядом. Высокий и надменный, в щегольском чёрном сюртуке и до блеска начищенных ботинках, он чувствовал, что тут что-то не так, прямо нюхом чуял. Сибил ждала, пока Мик расплатится, чинно сложив руки перед собой и украдкой постреливая глазами из-под голубых рюшей капора. Под её юбкой, в каркасе кринолина, притаилась шаль, украденная, пока Рэдли примерял цилиндры.
Сибил легко научилась воровать сама, безо всякой посторонней помощи. Тут необходима выдержка, это главное. И нахальство. Не смотри ни направо, ни налево – просто хватай, задирай подол и прячь. А потом стой себе с постной физиономией, словно барышня из приличных на утренней службе.
Приказчик потерял к ней интерес, теперь он пялился на толстяка, теребившего подтяжки муарового шёлка. Сибил быстро проверила юбку. Нет, вроде, не выпирает.