его жизнью.
Но почему все-таки он так медлил?
Теперь его комната буквально залита теплым солнечным светом, совершенно не соответствующим марту. Минутная стрелка на его наручных часах, должно быть, подбиралась к часу или даже показывала начало второго. И темная тень от стержня на циферблате солнечных часов в саду Бичвуда, где Джейн могла бы сейчас сидеть с книжкой на коленях, неумолимо движется все дальше по кругу. Маленькие часы, стоявшие у Пола на туалетном столике, ей были не видны – часы с обеих сторон охраняли его братья, загораживая их от нее.
Был ли в ее жизни когда-либо еще такой день, как этот? Да и мог ли такой день когда-либо повториться?
Джейн прекрасно понимала, что ликвидировать пресловутое пятно на простыне придется Этель. А ведь сейчас, думала она, Этель еще преспокойно сидит в родительском доме, вдыхая роскошный аромат жаркого, хотя в такой теплый день к обеду вполне можно было бы подать просто кусок холодного окорока. И сидит она на том самом месте, куда ее усадила мать, которая не разрешает ей ни встать, ни хотя бы пальцем пошевелить, чтобы помочь родителям. У нее ведь сегодня выходной, не так ли? А значит, сегодня все должно быть не так, как всегда. «Поговори пока с папой, Этель». Если, конечно, папа у Этель имеется, если он все еще жив и даже не разведен с мамой. И ради этих нескольких часов воссоединения семьи в день праздника мать Этель готова в поте лица вкалывать на кухне, а потом вместе с мужем целую неделю питаться хлебом и остатками подливки на сковородке.
И все же Этель, когда вернется в Апли и вновь приступит к своим обязанностям – «показушники» к этому времени тоже, наверное, вернутся домой, усталые, но довольные и поездкой, и жаркой солнечной погодой, и потребуют определенного внимания, – будет вынуждена поспешно сменить простыни на постели мистера Пола (она бы, конечно, сделала это и раньше, но ее попросту не было дома) и пресловутое пятно, разумеется, сразу заметит. Впрочем, работа Этель как раз и заключалась в том, чтобы замечать подобные «погрешности» и немедленно их устранять, словно их никогда и не было.
Даже Этель, которая всего несколько часов назад, как королева, восседала за праздничным столом перед блюдом с ростбифом, сразу догадается, что это за пятно. Самое обычное дело для таких, как она, – натыкаться в господских спальнях на нечто подобное. Это случалось настолько часто, что слуги между собой называли такие пятна «неожиданностями» или, например, «картой Британских островов» – это уж в зависимости от изобретательности рассказчика. Впрочем, если бы среди слуг действительно состоялось некое нелепое «профессиональное» обсуждение этой темы, то они, скорее всего, использовали бы вполне официальный медицинский термин «ночные выделения» или «поллюции». Однако же этот термин отнюдь не покрывал всех обстоятельств появления подобных пятен, и, скажем, какая-нибудь молоденькая шестнадцатилетняя горничная, только-только поступившая на службу, наверняка осталась бы в некотором недоумении. У мальчиков – правда, не таких уж маленьких – поллюции, безусловно, случались, и если уж сами мальчики не могли более аккуратно и внимательно относиться к подобным проявлениям своего мужающего организма, то уж слуги-то должны были как можно быстрее уничтожить всякие следы этой невольной неаккуратности.
Все эти сведения Джейн тщательно собрала и обдумала еще до того, как приехала в Бичвуд, за время своей короткой «практики» в одном большом доме, где на лето требовалась дополнительная прислуга в связи с резким увеличением числа его обитателей. Там в итоге собралось целых пять горничных, и, господи, до чего же некоторые из них оказались болтливы!
Слуги в том доме, естественно, постоянно сталкивались с разнообразными «неожиданностями», созданными отнюдь не в одиночку и совсем не обязательно ночью. Строго говоря, «поллюциями» или «ночными выделениями» назвать их было нельзя (да и появлялись они практически в любое время суток), так что большинство горничных с помощью своих дедуктивных способностей легко определяли характер этих «неожиданностей» и делали соответствующие выводы о том, кто именно их автор (авторы). Но обсуждать это ни в коем случае было нельзя. Нельзя было даже показывать вид, что ты о чем-то догадалась. Хотя именно разгадывание подобных загадок и вносило определенный интерес в работу горничных. Сколько разнообразных пятен, сколько всевозможных «перестановок слагаемых»! На каждую вечеринку в эту летнюю резиденцию приглашали по две дюжины гостей. О господи!
В таких условиях даже Этель сумела бы проявить свои дедуктивные способности и сделать соответствующие выводы, хоть и продолжала бы упорно притворяться, что никаких дедуктивных способностей у нее отродясь не было. А в данном случае все те выводы, которые Этель сумела бы сделать, были бы, разумеется, связаны с тем непродолжительным отрезком времени, когда дом (предположительно) стоял пустой, что и навело мистера Пола на мысль воспользоваться этой возможностью и немного развлечься у себя в спальне со своей невестой, мисс Хобдей. Всего лишь по той причине, что об этом никто и никогда бы не узнал. Ну а потом они просто уехали. Хотя, честно говоря, они могли бы и подождать: ведь всего через две недели им бы уже не понадобилось прибегать к подобным уловкам. И, честно говоря, мисс Хобдей вовсе не казалась Этель способной на такие поступки (мистер Пол, разумеется, обсуждению не подлежал).
Впрочем, не ей, Этель, судить. Благодаря дальнейшим дедуктивным выводам вкупе с полученными – и высказанными шепотом – сведениями, Этель вполне способна была догадаться, что мисс Хобдей – отнюдь не та женщина, которую мистер Пол стал бы приглашать в Апли исключительно с целью быстренько лишить ее невинности. Но, так или иначе, Этель, снимая испачканные простыни и отправляя их в корзину для стирки, пришла бы к выводу: мистер Пол – если, конечно, он вообще заметил это пятно – сразу поймет, что именно она, Этель, позаботилась о том, чтобы все следы его запретных развлечений исчезли точно по мановению волшебной палочки той доброй феи, каковой она, Этель, и является в этом доме.
Вот только, как окажется впоследствии, ситуация в Апли-хаус – и атмосфера в семье, и ее потребности – будет совершенно иной. И естественно, никто даже не поинтересуется – хотя вряд ли это когда-либо кого-то в Апли интересовало, – хорошо ли Этель провела время в гостях у своей матушки. Ну а переменить простыни Этель так или иначе уже успеет.
Джейн никогда раньше не видела, как мужчина одевается. Хотя отношения с мужской одеждой, в частности с бельем, ей приходилось иметь самые интимные, а во время той «летней практики» в большом доме, полном гостей, она довольно быстро получила определенное «образование» и теперь знала, как много разнообразной, порой сложной и прихотливой, одежды может иметь один мужчина. Впрочем, ей довольно часто и в весьма странных местах (на конюшне, в оранжерее, в теплице и даже в кустах) приходилось вступать в куда более интимные отношения с одеждой Пола Шерингема, даже если эта одежда была на нем, но, разумеется, при условии – или, точнее, допущении, – что и он мог вступить в подобные интимные отношения с ее одеждой.
Сперва Пол надел рубашку, чистую, белоснежную, только что принесенную из гардеробной. Для того чтобы ее надеть – а точнее, в нее нырнуть, – он поднял ее высоко над головой, как это делают женщины, надевая платье. Джейн никак не ожидала, что первой он наденет именно рубашку. Впрочем, каждый истинный джентльмен одевается по-своему, всегда предпочитая собственный порядок действий. В «былые времена», в конце концов, Пола наверняка одевал и раздевал бы – нет, «облачал» и «разоблачал» бы – лакей. Точно так же, как сейчас миссис Нивен время от времени просила об этом ее, свою горничную.
Процесс одевания в любом случае у таких, как Пол, никогда не воспринимался как простое набрасывание на себя одежды. Это был процесс весьма серьезный – некое вдумчивое соединение отдельных предметов. Хотя при определенных обстоятельствах Пол стремился как можно скорее натянуть на себя одежду. И другой человек из другой истории вполне мог бы приговаривать при этих «определенных обстоятельствах», поспешно натягивая на себя штаны и заправляя в них рубашку: «Господи, Джей, мне же, черт побери, пора бежать!»
А он первым делом надел рубашку. Это удивило Джейн. Поскольку в таком виде – в рубашке и без штанов – он мгновенно утрачивал все свое высокомерное достоинство, то есть то самое главное свойство своего облика, которое он при отсутствии спешки всегда старался непременно сохранить. И об этом его свойстве она впоследствии не раз будет думать – Пол Шерингем всегда держался с таким достоинством и с таким презрением воспринимал любые насмешки, что практически никто и никогда по-настоящему не осмеливался над ним насмехаться. С ней наедине, правда, он много раз полностью терял всякое достоинство, но вскоре вновь его обретал. Хотя, конечно, любой мужчина в одной рубашке и без штанов выглядит довольно смешно, во всяком случае комично, и в иных обстоятельствах Джейн вполне могла бы даже захихикать.
Она предполагала, что тут может быть два варианта: либо рубашка ждет, когда ее заправят в брюки, либо брюки ждут в гардеробной, когда их принесут и заправят в них рубашку. В любом из этих вариантов могли быть свои преимущества. И все же Пол по-прежнему медлил, и из-за этого некоторое время выглядел как клоун или как мальчик-переросток, готовящийся лечь в постель, а отнюдь не как молодой мужчина, готовящийся вступить в широкий мир (где его поджидает сгорающая от нетерпения невеста).
А ведь когда-то он примерно так и выглядел, думала Джейн. Он действительно был мальчиком в длинной ночной рубашке. И у него была няня Беки – он как-то рассказал ей о своей няне, и это был тот редкий случай, когда он все же приоткрыл дверь в свое прошлое, – которая ушла от них, когда его отправили в школу. Когда-то у него непременно должна была быть няня, которая его одевала и раздевала. У всех троих братьев Шерингем няня должна была быть обязательно.