synkretismos – «соединение»). Такое определение будет, пожалуй, наиболее верным, но не слишком понятным. Синкретизм – это неразличение, неразуподобление функций предмета или явления.
Вот, пожалуй, частный случай синкретизма. В Фивах произошла великая трагедия. По незнанию царевич Эдип убил собственного отца и женился на собственной матери. Мало того, пребывая в неведении, этот мудрый и добродетельный человек прижил от матери, царицы Иокасты, четверых детей. Так сколько же детей было у царицы Иокасты? Получается, что пятеро, ведь ее муж был ей и сыном, а своим детям Эдип был и братом, и отцом, а они, между прочим, стали еще и внуками собственной матери. Как тут разобраться? Эдип был синкретичным членом семьи – он совместил в себе разные функции семейных отношений, и нельзя сказать, кем он был в большей степени – дядей, отцом или братом. Но какое отношение эта душераздирающая история имеет к нашему разговору?
В первобытной культуре нельзя различить искусство, науку, религию – они синкретичны. Все они восходят к тем временам до возникновения культуры, когда в сознании древнего человека он сам, время, пространство, сон и явь существовали в нерасторжимом единстве.
Культура была заложена в его сознание Творцом, дремала, как дремали время и пространство внутри ядра Вселенной. И вдруг силой необъяснимых, спонтанных причин ядро культуры взорвалось – и появились науки, искусства, ремесла. Как они появились – и какими они были?
Вы первобытный человек, вы подошли к скале, нарисовали на ней мамонта. Это живопись? Да, это искусство живописи каменного века. Теперь мы обращаем с вами внимание на то, что мы рисуем с вами мамонта, медведя, бизона – какое-то свирепое существо. Древнейшие люди рисуют то, что нуждается в изучении. Если они изучали, рисуя, то их рисунки – это первобытная наука. Они осваивали таким образом анатомию агрессивных хищных или промысловых зверей (человека рисовали не в пример хуже и реже). На этапе каменного века рисунок мамонта – это и живопись, и наука: различить их невозможно. Древние мечут в рисунок камни (позднее – копья). По сути, это репетиция охоты. Ты повторяешь движения, которые потребуются на охоте. Это же первобытная физкультура! Вы мечете копье с намерением убить душу этого животного, то есть подчинить его себе сначала духовно – на мистическом уровне, а затем уже умертвить его физически. Вы верите в это, стало быть, это первобытная религия. А кроме того, вы сейчас репетируете охоту, вы же, по сути, играете в нее. Вы же понимаете, что на самом деле вы никакого зверя не убили. То есть, если вы во все это играете, – это первобытный театр. Вы танцуете, поете, пляшете, при этом, заметьте, поэзии без музыки и без танца не существует, так же как танца без музыки и поэзии. Еще в IV веке до Р. Х., совсем недавно, Платон и прочие старики осуждали тех людей, которые играли на музыкальном инструменте и при этом ничего не пели. Это было нехорошо, это был дурной тон: как это можно – играть и при этом не петь? А также осуждали поэтов, которые читали стихи, а при этом никто рядом не играл на флейте или сами они себе не аккомпанировали на кифаре. Это нехорошо, если человек читает стихи без музыкального сопровождения. До IV века разорвать поэзию и музыку было невозможно. До сих пор поэзию, в которой автор изливает свои душевные переживания, мы называем «лирика» в воспоминание о том, что раньше у него в руках была лира, и делим длинные стихи на строфы. Строфа – по-русски «поворот», то есть вы допели куплет, танцуя, дошли до края площадки, там вы сделали поворот и поете и танцуете, двигаясь в другую сторону. Так что поэзия, музыка и танец – это синкретичные явления.
Исследуя феномен первобытного синкретизма, возьмем другой срез, удаленный от каменного века, – Грецию эпохи классики. Был такой достойный, умный и образованный человек, его звали Аристотель. Этот Аристотель знал все. Он был специалистом по физике, он знал всю физику, авторитет его был незыблемым вплоть до эпохи Возрождения. Он был специалистом по логике, он знал все о том, как нужно мыслить. Он был специалистом по этике, то есть он знал, каким должен быть идеальный человек. Он был специалистом по поэтике, то есть знал, как сочинять стихи и драмы. Он был специалистом по метафизике – объяснению незримого мира. И он был специалистом по зоологии – с него началась эта наука. Он был педагогом и воспитателем Александра Македонского. Да, конечно, он был еще и практикующим врачом, то есть он знал все о медицине. Он был энциклопедистом, он знал совершенно все, что мог знать человек IV столетия до Р. Х. Подумав о дарованиях Аристотеля, мы можем сказать: уже выделились в культуре различные области, например наука, а в науке выделяются как самостоятельные отрасли медицина, логика, зоология, физика и прочее. Но были люди, которые могли овладеть всеми этими знаниями. Можно ли найти сейчас такого человека, который знал бы все о мировой культуре? Нет, такого человека нет. Можно ли найти человека, который знал бы всю медицину? Нет. Если человек является великолепным хирургом-офтальмологом, если он может с легкостью удалять катаракту, это не значит, что он может делать такую простую операцию, как удаление аппендикса. Сейчас мир перенасыщен узкими специалистами. По сути дела, всякий современный ученый является гением в крошечной области. Как говорил Козьма Прутков, «специалист подобен флюсу: полнота его одностороння».
То же самое происходит с искусством. Мы уже с вами видим, что нет искусства театра, есть театр оперы, балета, драматический театр. В драматическом театре будут выделяться направления – это театр Станиславского, театр Брехта, театр парадокса и прочее. Получается, что специалист по классическому русскому балету вряд ли сможет поставить балет-модерн в духе Мориса Бежара.
Так что первоначально единая синкретическая мировая культура распадается на множество вот таких отдельных областей человеческого знания. Мы можем констатировать. Подобно тому как Вселенная стремится к расширению, точно так же и мировая культура, спонтанно происходящая из «протоядра» культуры, постоянно расширяется, ее духовное пространство становится с течением времени все больше и больше.
Первобытный синкретизм в материальной культуре
Как синкретизм проявляется в предметном мире? Вы поднимаете с земли камень и, постучав камнем о камень, делаете первобытный каменный топор. Это топор? Да. Это топор. Несомненно. А может быть, это все-таки молоток? Ведь древние греки называли их громовыми молотами. Да, это молоток, совершенно верно. А может быть, это скребок, которым вы отделяете мясо от шкуры убитого животного? Да, конечно, это скребок. Может, это нож? Это нож. Может быть, это деньги? Вы же можете обменять то, чем режут мясо, на собственно мясо? Ну, конечно, это деньги. А может быть, это игрушка? Ну, если в это играть, то, несомненно, игрушка. А предмет один – это камень, которым постучали о камень. Этот предмет объединяет в себе все функции всех будущих предметов. По прошествии тысяч лет, на этапе мезолита (10–5 тысяч лет до Р. Х.), мы видим, появляются предметы: наконечник копья, наконечник стрелы, сверло, игла. То есть разные функции предметов, для каждой функции свой предмет. Их становится еще больше на этапе неолитической научно-технической революции: мотыга, гончарный круг, предметы для прядения, ткачества, шило, бусы. «Пространство» материальной культуры тоже имеет наклонность к расширению.
А теперь посмотрите на современное состояние материальной культуры – сколько появилось предметов, которые еще не так давно казались чудными, странными смешными выдумками! Если бы я попросил вас подарить мне ножницы, вы непременно уточнили бы, какие ножницы. Садовые, маникюрные, хирургические? В III веке до Р. Х. у вас не было бы этого вопроса, так как ножницы были одни – для стрижки шерсти. То есть материальная культура проделывает такой же путь, что и культура духовная. Из синкретичной она становится дискретной. В ней наблюдается разуподобление функций предметов, и для каждой функции оказывается нужен отдельный предмет.
Синкретизм в первобытном и детском языке
Третье проявление первобытного синкретизма – это язык. Как мы говорили 40–20 тысяч лет назад, толком никто не знает. Но мы можем восстановить этот древнейший, «Адамов» язык по наблюдениям за детьми.
Вы – дитя. Идете по улице, видите собаку и говорите: «Ав-ав». Что это за часть речи – ав-ав? Для взрослого человека это детское звукоподражание. Взрослые собаки XX века лают «гав-гав», старые собаки XIX века лаяли «тяв-тяв». Но ведь ребенок проходит мимо собаки, показывает на нее и говорит нам: «Ав-ав». Он не передразнивает собачий лай, перед нами, собственно, и есть «ав-ав». То есть ав-ав – это существительное, это «собака» на детском языке. Вот «ав-ав» залаял, издавая звуки «ав-ав». Дитя оживляется: «Ав-ав, – говорит младенец, – ав-ав». К какому лексико-грамматическому разряду мы на этот раз припишем слово «ав-ав»? В данном случае это глагол. Ребенок проходит мимо собачьего ошейника, собаки нет, ошейник лежит. «Ав-ав», – говорит ребенок, показывая на собачий ошейник. То есть, это «собачий ошейник». И слово «ав-ав» выступает в данном случае как притяжательное прилагательное. Что получается? Одно синкретичное слово «ав-ав» обслуживает все будущие слова «взрослого» языка, попадающие в смысловое поле «собака». В детском языке и, как мы можем предположить, в первобытных выкриках, не различаются лексико-грамматические разряды, то есть в языке еще не появились такие категории, как имя существительное, имя прилагательное, глагол, междометие. В небольшом количестве первобытных выкриков содержится пока прообраз всех будущих частей речи. И вот постепенно язык меняется, коллективное сознание народов определяет функции слова, появляются части речи.
Посмотрите на современное состояние языков. Нам кажется, существует так много разных языков, но, как ни странно, все эти языки происходят из одного праязыка. Когда-то был единый для всего нашего континента праязык, который постепенно распадается на множество иных языков. Бо́льшая часть языков Европы восходит к одному из диалектов этого праязыка – праиндоевропейскому. Давайте попробуем восстановить какой-нибудь индоевропейский корень. Для этого я расскажу вам о правиле