И. Стрелкова
МИХАИЛ ФРУНЗЕ*МЕЧ ПОЛКОВОДЦА
ЮНОСТЬ БОРЬБА СРАЖЕНИЯ
М., Молодая гвардия, 1968
О тех, кто первыми ступили на неизведанные земли,
О мужественных людях — революционерах,
Кто в мир пришел, чтоб сделать его лучше.
О тех, кто проторил пути в науке и искусстве.
Кто с детства был настойчивым в стремленьях
И беззаветно к цели шел своей.
Из лучшей стали выкован клинок. Сталь чуть отливает синевой, будто навечно отразилось в клинке ясное степное небо. Эфес украшен чеканным узором, и впаян в него первый орден революции — орден Красного Знамени.
Это почетное революционное оружие Советская республика вручила Михаилу Васильевичу Фрунзе — полководцу, не знавшему ни одного поражения.
Немногих полководцев назвала история великими.
И впервые великим был признан полководец, который не обучался военному искусству, не прошел смолоду солдатской школы, походов и сражений.
С юных лет Фрунзе стал революционером-подпольщиком, организовывал кружки для рабочих, печатал листовки, руководил забастовками, сражался на баррикадах. Годы провел он на царской каторге и в ссылке.
Это было его военной академией, его солдатской школой. А меч полководца ему вложила в руки революция.
ЮНОСТЬ
БРАТЬЯ
Мальчик десяти лет — голубоглазый, светловолосый, обгоревший под солнцем до белого налета на скулах — сидел на верхушке воза, запряженного парой волов. Поскрипывали, вихляясь, колоса, мягко шлепали по пыли копыта волов, пронзительными голосами перекликались возчики.
Дорога была медленная, долгая. Обоз останавливался на ночевку в степи. Возчики зажигали костер, и мальчик шел к огню, неся охапку курая — сухой, звенящей в руках травы. Подбросив в трескучее пламя свою охапку, он садился у костра как равный. Из ночной степи на огонь подъезжали всадники в войлочных колпаках. Они говорили с возчиками по-киргизски, и мальчик прислушивался, все понимая. Он родился и вырос здесь, на дальней окраине огромной Российской империи, в маленьком глинобитном городке Пишпеке[2]. Он хорошо знал язык киргизов и знал жизнь степи, ее простые законы: идешь к огню, прихвати топлива; увидишь ядовитую змею — убей; незнакомого человека встречай как друга.
Ехал мальчик один, без провожатых. Дорога была тихая, скучная, обыкновенная. Но все равно даже в такую дорогу десятилетнего мальчика не посылают одного, а если посылают — значит случилось что-то неладное.
Случилось же вот что.
Отца мальчика — фельдшера Василия Михайловича Фрунзе — уволили со службы. По распоряжению самого генерал-губернатора. Фельдшер провинился в том, что принимал в Пишпекскую городскую больницу киргизов, дунган и всех прочих «инородцев». Конечно, если бы фельдшер чистосердечно покаялся и обещал, что впредь у него в больнице ни один «инородец» приюта не найдет, его бы простили и оставили на службе. Для такого захолустья знающий фельдшер — редкость, а Василий Михайлович в своем деле был мастер и к тому же безотказный человек — ехал к больному в любую даль, в любой час — днем ли, ночью ли. Сказывалась в нем армейская выучка — ведь Василий Михайлович много лет был военным фельдшером и в этот дальний угол России дошагал пешим походным порядком, вместе со своим полком.
Но такой характер был у Михаила Васильевича, чтобы каяться и просить прощения.
— Перед болезнью все равны, — твердил он.
Генерал-губернатор усмотрел в Словах фельдшера опасную крамолу, Что значит «все равны»? Никакого равенства нет и быть не должно!
Работа для непокорного фельдшера нашлась только далеко от Ппшпека, в селе Мерке. Жена Василия Михайловича Фрунзе — Мавра Ефимовна никак не решалась перебраться туда вслед за главой семьи. Ведь семья-то не маленькая: пятеро детей. А в Пишпеке — свой дом, хозяйство. Попробуй брось все это. Да и уживется ли Василий Михайлович на новом месте?
Мавра Ефимовна с детьми по-прежнему жила в Пишпеке. Но сводить концы с концами ей становилось все труднее, хоть и выручало хозяйство — огород, корова, куры. И тогда десятилетний Миша стал упрашивать, чтобы отправила она его к старшему брагу Косте, который учился в соседнем городе Верном[3]. Там была единственная в тех краях гимназия.
— Костя у нас самостоятельный. Мы с ним вдвоем не пропадом, уговаривал Миша.
И Мавра Ефимовна решилась отправить Мишу с попутным обозом к Косте в Верный. Дома с ней остались дочери: Клаша, Люша и Лида.
Костя был старше Миши ровнехонько на четыре года. Оба они родились 21 января (по старому стилю): Костя в 1881 году, а Миша — в 1885.
Живя в Верном, Костя зарабатывал уроками — репетиторством, как тогда говорили. За жилье Костя тоже расплачивался занятиями с сыном хозяйки дома. Только благодаря своему репетитору этот лентяй еще не вылетел из гимназии, поэтому хозяйка хоть и с неудовольствием, но все же согласилась пустить на квартиру и Костиного брата.
Так с осени 1895 года четырнадцатилетний Костя стал младшему брату за мать и за отца. Три дня встречал он на окраине Верного обозы, подходившие со стороны Пишпека.
— Мальчика с вами нет? — спрашивал он возчиков. — Беленького такого. Глаза голубые…
На третий день, к вечеру, из облака густой горячей пыли послышался радостный крик:
— Костя-а-а!
Младший брат кубарем скатился с верхушки воза, ткнулся носом в Костину серую гимназическую куртку. Таких нежностей при встречах в Пишпеке, когда Костя приезжал на каникулы, не бывало.
Подошел возчик, которому в Пишпеке мать поручила Мишу, оглядел Костю недоверчиво:
— Братья? Непохожи.
Они и в самом деле были непохожи. Костя — смуглый, узколицый, в отца-молдаванина. Миша — широкая кость, в мать, в воронежскую крестьянку.
— Ладно, — махнул рукой возчик, — забирай брата, забирай поклажу.
Братья поспорили немного, кому нести Мишин деревянный сундучок, потом продели палку в железное кольцо, ввинченное в крышку, и понесли вдвоем.
Верный был изрядным захолустьем, но для приезжего из Пишпека — большой город. На главных улицах, обсаженных деревьями, стояли двухэтажные дома, разъезжали лакированные коляски, на отличных лошадях гарцевали офицеры. Офицеров встречалось много — Верный был городом военным, пограничной крепостью.
Костя все показывал Мише, все объяснял.
— А это кто? — спросил Миша.
По другой стороне улицы шел длинноволосый человек в черной рубашке-косоворотке на мелких белых пуговицах, в высоких сапогах и с палкой — тяжелой и корявой.
— Этот господин из политических ссыльных, — шепотом ответил Костя. — Их тут немало. Карл Романович, террорист из Петербурга, у нас в гимназии музыку преподает.
— А что значит террорист?
— Мал ты еще понимать.
— Кто мал? Я? — возмутился Миша. — А кто приехал один, без провожатых из самого Пишпека?
Костя нахмурился — неизменно спокойный, серьезный Костя.
— Террористы, — сказал он ровным учительским голосом, как будто объяснял совершеннейшему тупице таблицу умножения, — террористы убивают важных сановников. Ими был убит государь император Александр Второй.
— А зачем убили?
— Долго объяснять тебе это… — осмотрительный Костя решил переменить тему. — Ты не устал? А то давай, я один понесу. И расскажи про наших… Как они там?
Мише не хотелось рассказывать Косте, что вечером сидят в темноте — нет денег на керосин, что у Клашиных туфель отлетели подметки, а сапожник сказал: «Больше чинить нельзя». Нет, Миша вспоминал только хорошее, смешное:
— Клаша зубрит ужасно. Уши заткнет и выкрикивает французские глаголы на весь дом. И теперь хоть Люшу, хоть Лиду спроси — любой глагол как песенку пропоют. Мама сказала, что Клаша тоже поступит в гимназию. Люша как заплачет: «А я? А я?»
— И мама что?
— Мама ей обещала: «И ты. И Лида».
Костя слушал и улыбался.
— А мне, — сказал он, — мама знаешь что наказывала, когда я в гимназию уезжал: «Отец у нас фельдшер, но ты будешь непременно доктором». И теперь я уж твердо решил: пойду на медицинский факультет. Представляешь, как мама будет счастлива! Костя — доктор! Я к вам приезжаю… Конечно, в черном сюртуке. Везу всех к себе. На дверях моего дома табличка: «Доктор К. В. Фрунзе. Бедным бесплатно».
— У-у, — восхищенно протянул Миша, представив себе и сюртук, и табличку, и Костю — взрослого и толстого.
— А вы как, ваше превосходительство? — ткнул его в бок Костя.
Дразнилка была старая. Маленького Мишу спросили, кем он станет, когда вырастет. Миша почесал макушку и выпалил: «Генералом!» Все смеялись. А он и вправду тогда собирался стать генералом, скакать перед войском на белом коне. Но теперь Миша опять не знал, быть ли ему генералом или лучше сделаться, как Костя, доктором.
Через год Миша закончил с наградой Верненское городское училище и был принят в первый класс гимназии.
Костя достал из своего сундучка аккуратно пересыпанные нафталином брюки и куртку с серебряными пуговицами — гимназический мундир, который он носил в младших классах. Костя был бережлив. На локтях, на коленях, даже на известном месте, особо страдающем от усидчивости, — ни одной дырки.
— Желаете примерить, ваше превосходительство?
Миша с готовностью растопырил руки. Честное слово, мундир выглядел не хуже нового. В дальнейшем «его превосходительство» поддерживал блеск своего мундира и щеткой, и утюгом, и кулаками — если нужно было кому-нибудь растолковать, что это вовсе не обноски со старшего брата.
В гимназии Мишу встретили хорошо. И все потому, что у пего такой старший брат. Каждый учитель выражал надежду, что Миша пойдет по стопам Кости, будет примерным и старательным. Только Костя не разделял пока эти надежды учителей, хотя в классном журнале у Миши стояли сплошные пятерки. Костю тревожила беззаботность младшего брата, его неусидчивость. Тревожила странная дружба Миши с Костей Суконкиным — первым на всю гимназию озорником. С этим новым другом Миша нередко удирал сразу после занятий в горы и возвращался затемно. Костя к этому времени уже успевал