все выучить и брался за любимую свою скрипку. Он водил смычком, закрыв глаза, склонив голову набок. С лица слетала озабоченность, появлялась застенчивая улыбка…
Миша приходил через сад и бесшумно влезал в окно. Он садился на свою кровать, слушал, как играет брат, и просил:
— Еще, еще…
Когда Костя убирал скрипку в футляр, Миша отрывисто выкладывал:
— Я в горах был. Ночь светлая, светлая. Снег на вершинах так и сверкает под луной. За кузнецовской мельницей мы барсука спугнули. Вот бы ружье! Охотников встретили, они там ночуют у костра… А знаешь, кто эти охотники? Ссыльный, который у Суконкиных живет, с ним Карл Романыч и еще один — новый. Они спорили…
— О чем же? — сонным голосом спрашивал Костя.
— О путях… — неуверенно отвечал Миша.
В споре ссыльных ему не все было ясно. Зато главное он все-таки понял — это люди спорили не о своих собственных путях и не о своем будущем. Они говорили о будущем России и о путях, которыми должен пойти народ, чтобы свергнуть царя и зажить свободно.
Смысл этого спора стал понятен Мише много позже. Но слова, услышанные ночью у костра, жили в памяти, не тускнея со временем, а, наоборот, проступая все четче и ясней.
На каникулы братья отправлялись домой, в Пишпек. Триста верст то с попутным обозом, то пешком.
Однажды по пути домой они заночевали в муллушке — небольшом глинобитном домике, какие киргизы ставили в степи над могилами. Утром Костя проснулся первым и ужаснулся, увидев мохнатого черного паука на руке спящего Миши. Каракурт! Сейчас, весной, его укус смертелен!
Костя боялся пошевельнуться. Сбросить паука? Нет. Его только тронь — и сразу вцепится Мише в руку. Разбудить Мишу? Боязно. Он дернется спросонок, прижмет каракурта…
Косте казалось, что он уже несколько часов сидит и смотрит на отвратительного паука. И вдруг Костя заметил, что Миша не спит, а, прищурив глаза, внимательно следит за каракуртом. Вот паук медленно пополз по руке. Ниже, ниже… Каракурт на земле. Миша вскочил, прихлопнул паука.
— Ты давно проснулся? — спросил Костя.
— Порядком. Как только эта гадина начала играть в щекотку, — ответил Миша потягиваясь. — Ну, что ты так смотришь на меня, будто раньше никогда не видел?
— Да… — ответил Костя. — Выдержка у тебя…
И больше ничего не сказал. А про себя подумал: «Крепкий характер будет у Мишки».
Это было их последнее летнее путешествие из Верного в Пишпек. Весной следующего года в Мерке умер Василий Михайлович. Ничего больше не оставалось Мавре Ефимовне, как перебираться с девочками в Верный, к Косте, который стал теперь главой семьи.
Костя купил хорошей бумаги и сел писать старательным почерком первого ученика:
«Прошение вдовы фельдшера Мавры Ефимовны Фрунзе.
Решаюсь обратиться к покровительству Вашего превосходительства и нижайше просить, не признаете ли Вы возможным помочь мне выдачею пособия из какого-либо источника по Вашему усмотрению».
Мише казались унизительными все эти старательно обдуманные Костей и матерью слова: «решаюсь обратиться», «нижайше». Но если не попросить «нижайше», обоих братьев завтра же отчислят из гимназии. И не быть Косте доктором, а если не станет Костя доктором, то кто же тогда вырастит, выведет в люди сестренок.
Мавра Ефимовна неутомимо ходила по городу с нижайшими просьбами, написанными красивым Костиным почерком. Только подпись внизу была выведена коряво: Мавра Фрунзе. Мать еле умела писать. Но ученье детей она считала самым главным делом своей жизни.
Косте дали в гимназии пособие на бедность — три дцать рублей — и обещали выдавать стипендию — десять рублей в месяц. Мишу освободили от платы за обучение. Теперь можно было кое-как прожить всей семьей на Костины репетиторские заработки.
А тут еще Мише вдруг повезло — он тоже получил стипендию. Не ждал, не мечтал — как с неба она свалилась. Весной 1899 года вся Россия праздновала столетие со дня рождения Пушкина. Пишпекская городская управа тоже решила почтить память великого поэта и учредила Пушкинскую стипендию, которую должен был получить уроженец Пишпека, обучающийся в Верненской гимназии и достигший наивысших успехов.
Уроженец Пишпека? Наивысшие успехи? В гимназии стипендию отдали ученику третьего класса Михаилу Фрунзе.
Это были первые заработанные им деньги. Заработанные пятерками.
ОТЛИЧНЫЕ УСПЕХИ…
Костя закончил гимназию и поступил на медицинский факультет Казанского университета. Учителя собрали ему на дорогу 122 рубля, но Миша видел, как перед отъездом Костя почти все деньги отдал матери — знал, что ей без него придется трудновато.
Вскоре от Кости пришло письмо: хожу на лекции, жилье нашлось, уроки есть. Уже совсем недалеко был Костин докторский сюртук, медная табличка на дверях.
А в Верном за старшего остался пятнадцатилетний Миша. Надо было всерьез думать о заработке.
После уроков к Мише подошел его одноклассник Сепчиковский, у которого было двойное имя Николай-Сигизмунд. В гимназии его звали Колькой, а дома Сигизмундом.
— Мой отец просит тебя зайти, — сказал Колька-Сигизмунд.
Колькин отец был провизором, владельцем единственной в городе аптеки.
— Не согласитесь ли вы репетировать моего лодыря? — спросил Сенчиковский. — По латыни и всем другим предметам. Жить будете у меня, столоваться вместе с нашей семьей. Не отказывайтесь, молодой человек.
За спиной отца Колька-Сигизмунд корчил рожи: «Соглашайся». Он думал, что Мишка будет снисходительным репетитором. Но ошибся.
Перебравшись к Сенчиковским, новый репетитор в первое же утро поднял приятеля спозаранку с постели, чтобы растолковать алгебру, а на ночь принялся вдалбливать нудную латынь. Но это не мешало им жить дружно. До самого окончания гимназии Михаил прожил у своего одноклассника Кольки-Сигизмунда.
В доме Сенчиковских по вечерам собирались друзья Колькиного отца, польские революционеры, сосланные в Верный за участие в восстании 1863 года[4]. Они попали сюда, потому что были самыми молодыми и не самыми главными. Руководителям восстания выпала иная доля: смертная казнь, каторга, Сибирь…
Со времени восстания прошло больше тридцати лет. В Верный их привезли юнцами, а теперь они уже старики. Все эти годы надо было как-то жить. И вот у Сенчиковского — аптека, а остальные — кто служит в канцелярии губернатора, кто приказчик в частной конторе.
Но когда друзья встречаются у Сенчиковского — им снова всем по двадцать лет, они снова скачут тайными гонцами через всю Польшу, снова сражаются за свободу.
— Ах, если бы во главе наших отрядов встал Ярослав! Тогда бы…
Все жарче становится разговор. Кто-то откидывает крышку пианино. Услышав мелодию давней, но незабытой песни, все встают и начинают петь — сначала почти шепотом, а потом все громче, громче…
— Помни, Сигизмунд! — говорит сыну Сенчиковский.
Колька-Сигизмунд кивает головой. Михаил сидит рядом с ним. Гости Сенчиковского к нему привыкли, а он уже отлично понимает польскую речь.
Когда гости уходят, старый провизор тоскливо обводит глазами комнату. Праздник кончился — снова надо идти взбалтывать микстуры, развешивать порошки… И тут Сенчиковский ловит настойчивый взгляд Михаила.
— Ты о чем-то хотел меня спросить?
— Да. О Ярославе… Кто это?
— О, Ярослав!
Сенчиковский просто счастлив, что может снова говорить о Ярославе Домбровском. Если бы Михаил мог представить себе, что это был за человек! Блестящий, офицер, получил на Кавказе орден за храбрость. Да, да, на Кавказе. Ярослав был офицером русской армии. Окончил одним из лучших Академию генерального штаба. Вот кто должен был бы командовать польскими повстанцами. Но незадолго до восстания Домбровского арестовали, посадили в крепость. Потом его должны были судить вместе со всеми, но ему удалось бежать. Ярослав поселился в Париже, а там…
Хрипло бьют стоячие часы, узорчатая стрелка уперлась в цифру «два» на медном циферблате. Старый провизор рассказывает Михаилу о Парижской коммуне. Ярослав Домбровский был генералом коммуны, ее главнокомандующим… Парижане ему сначала не доверяли — зачем поляку сражаться за свободу Франции? Но свобода есть только одна — для всех людей. Ярослав погиб на баррикадах коммуны…
Флегматичный Колька-Сигизмунд уже давно спит, свернувшись в кресле. Михаил расталкивает его, тащит в постель. Он слышит, как в кабинете Сенчиковского звенят склянки — провизор ищет в шкафчике сердечные капли. Без них он сегодня не уснет. Михаилу жаль старика. За год борьбы — десятки лет тусклого прозябания в ссылке… Но разве нельзя было бежать из Верного? Ярослав бежал бы отсюда обязательно, непременно! Ярослав… Русский офицер. Гене рал коммуны. Бывает же такая удивительная судьба!
Другой мир, другие интересы, другие увлечения встречали Михаила в доме одноклассника Эраста Пояркова. Отец Эраста Федор Владимирович Поярков — известный ученый, этнограф, путешественник — основал в Верном отделение Русского географического общества. У Поярковых с величайшим уважением произносили имя вице-председателя общества — знаменитого путешественника Семенова, восхищались подвигом исследователей Азии Пржевальского, Козлова. Здесь останавливались проездом географы и естественники, здесь собирались местные любители археологии.
Каждое лето Федор Владимирович уезжал в экспедиции. Он привозил из своих странствий древнюю утварь, украшения, изъеденное ржавчиной оружие. Эраст и Михаил помогали Федору Владимировичу упаковывать его находки и отправлять в Петербург, в географическое общество. Иногда Поярков брал мальчиков с собой на раскопки. Ему был очень по душе горячий интерес Михаила к истории. Эраст — тот больше тянулся к естественным наукам, к физике, математике. Если они выезжали втроем в степь, то уже заранее можно было сказать, что Эраст со своим неизменным сачком, со своими банками и морилками отправится ловить насекомых, змей, ящериц, а доктор Поярков и Михаил поднимутся на курган, и Федор Владимирович будет рассказывать внимательнейшему из слушателей, что за племена кочевали когда-то по этой степи, какие сторожевые посты стояли вот здесь, на курганах, как они сигналили кострами, завидев врагов… А какие только полчища тут не проходили — Чингисхан, Тимур…