Так всегда бывало накануне стачек.
…Ночью раздался условный стук в окно дома, где жил Отец. Он неторопливо прошаркал темными сенями, открыл дверь. Поздний гость прошел в комнату. Отец зажег керосиновую лампу и увидел, что гость совсем молодой, веселый и круглолицый, в студенческой тужурке со светлыми пуговицами.
— Здравствуйте, Отец, — сказал он. — Я — Три-фоныч. Привез литературу, немного оружия.
— Это хорошо, — неопределенно протянул Отец. Он ждал приезда Трифоныча и думал, что из Москвы пришлют опытного борца, а увидел зеленого новичка. Понимает ли юноша, какая тут предстоит работа? Указывая глазами на студенческую тужурку, старый ткач проворчал: — Неосторожно. У нас не столица, все здешние студенты наперечет. Вас сразу приметят.
— A y меня больше нечего надеть, — признался гость.
— Пиджак вам добудем, сапоги, картуз. Это можно, — сказал Отец. — Да вы надолго ли к нам?
Он спрашивал, как спрашивают случайно заехавшего гостя.
— Насовсем! — сказал Трифоныч.
— Вы не обижайтесь, — строго продолжал Отец. — У нас молодые интеллигенты подолгу не уживаются. Наши ткачи народ малограмотный. Вам известно, к примеру, что значит «поликан»?
— Нет.
— Вот вы «поликан». И я тоже. Потому что политикой занимаемся. Некоторые еще и «поликарпами» зовут.
— А пусть называют, как получается, — ответил студент. — Тут скоро такие дела пойдут, что все этому слову научатся…
Ответ Афанасьеву пришелся по душе. «Видно, не прост. Совсем молодой, а имя себе придумал стариковское», — думал Афанасьев.
Под партийной кличкой Трифоныч в Иваново-Вознесенск приехал Михаил Фрунзе. Но настоящего его имени в те годы почти никто из иванововознесенцев не знал.
Здесь — Трифоныч. А в Петербурге, в Политехническом институте, по-прежнему числится и даже появляется два раза в год, чтобы сдать экзамены, студент Михаил Фрунзе. Отличная конспирация! Ну кто может догадаться, что это один и тот же человек!
Уважая правила конспирации, будем и мы в этой книге называть того, кто приехал в Иваново-Вознесенск, Трифонычем. А имя Михаила Фрунзе пусть на время исчезнет со страниц.
В старом пиджаке с чужого плеча, в картузе с лаковым козырьком Трифоныч походил на фабричного парня. Беспрепятственно пропускали его стражи фабричных ворот. Как свой бывал он в тесных рабочих казармах. Жилья постоянного у Трифоныча не было. Зато и в Рылихе и в Ямах встречали его как желанного гостя в любом доме.
Близился день, назначенный партийным комитетом для всеобщей стачки иваново-вознесеиских ткачей. 9 мая 1905 года в лесу собрались представители всех фабрик. Решили: 12 мая останавливаем фабрики!
В этот день Трифоныч привычно поднялся по гудку.
По кривым улочкам, как и каждое утро, стекался к фабрикам народ. Трифоныч пошел со всеми, присматриваясь к радостным, возбужденным лицам, прислушиваясь к разговорам.
У ворот самой большой в городе фабрики Бакулина охранники покрикивали: «Проходи! Проходи!»
Трифоныч прошел вместе со всеми. Застучали, загрохотали было станки, но, перекрывая шум станков, раздался призыв:
— Кончай работу!
И сразу все смолкло, стихло. Будто только и ждали этого сигнала. Из красных кирпичных корпусов выбегали во двор рабочие. У фабричных ворот появились двое полицейских, они пытались закрыть, запереть ворота, но толпа ткачей смела их и двинулась по улице, к центру города. В толпу вливались рабочие с других фабрик. Разрастаясь и набираясь сил, лавина забастовщиков двигалась по городу, заполняла главную площадь.
Трифоныч, взбудораженный, счастливый, пробирался через толпу к столу, вытащенному на середину площади и ставшему трибуной. Там уже был Отец. С трибуны читали список требований хозяевам фабрик. И каждое требование площадь подтверждала криками одобрения.
Восьмичасовой рабочий день… Правильно!
Отмена ночных работ… Правильно!
Долой все штрафы… Верно! Долой!
Повысить заработки… Правильно!
— Все фабрики забастовали, — услышал Трифоныч. — Все до единой.
Одним прыжком вскочил он на стол, служивший трибуной.
— Товарищи!
В его молодом взволнованном лице, в высоком, срывающемся голосе, в резком взмахе будто рубящей воздух крепкой ладони людям открылись и решимость, и сила, и вера в победу.
— Товарищи! Семьдесят тысяч ткачей — огромная сила. Не дадим раздробить ее на части! Ни на одной фабрике рабочие не должны договариваться со своим хозяином. Наша сила в единстве! За нами пойдут рабочие других городов России. Да здравствует всероссийская стачка!
Это было первое его выступление на таком огромном митинге. И стачка, которая вошла потом в историю России, была его первой стачкой. Все, все было впервые! И как счастлив был он, что выбрал такой путь. Как верил, что победа революции уже совсем, совсем близко…
Пусто и тихо было на фабриках. Не дымили над Иваново-Вознесенском фабричные трубы. А ткачи, одетые по-праздничному, с утра уходили за город — туда, где тихая речка Талка, изгибаясь, обмывала лесистый полуостров.
Здесь каждый день шли митинги. Выступали агитатору. Слово «политика» стало вдруг понятным тысячам людей. Забастовщики начали с требований сократить рабочий день, а теперь уже заговорили о том, что надо изменить порядки во всей России — свергнуть царя, поставить у власти свое рабочее правительство.
В полиции не сомневались, что кто-то очень опытный руководит ткачами. Но кто именно — установить не могли. Отца ткачи нарочно не выбрали в Совет уполномоченных, чтобы его не заприметили шпики. Но без Отца не проходило ни одно заседание Совета. И всегда вместе с ним был Трифоныч.
Иваново-Вознесенский Совет управлял городом, как настоящее правительство — первое в России рабочее правительство, первая Советская власть. Заботился о хлебе для семей рабочих. Для охраны порядка организовал боевую дружину. Дружинники носили одинаковые рубашки из черного ластика и широкие кожаные пояса, на которых висели револьверы в самодельных кобурах.
Устав боевой дружины взялся писать Трифоныч. «Боевая дружина формируется прежде всего для того, чтобы служить ядром для будущей революционной армии восставшего народа…»
— Эко ты хватил! — изумился дружинник Степа Каширин, парень с широким добродушным лицом, беловолосый и белобровый.
— Какая ж мы с тобой армия? — посмеиваясь, продолжал Степа. — У армии пушки, генералы и разное там прочее… А мы?
Степа оглянулся на парней, обступивших его и Трифоныча. Те навострили уши: ну-ка, что скажет Трифоныч.
— Вот именно, — отвечал тот Степе. — Эти самые генералы с пушками добром рабочему классу власть не отдадут. За нее воевать придется. Слыхал такие слова: «вооруженное восстание»? Как же рабочему классу восставать без своей-то армии?
Трифоныч всерьез взялся обучать дружинников. В лесу устроили стрельбище. Трифоныч с двадцати шагов попадал из револьвера в самое «яблочко».
— Метко! — восхищался Степа.
— Куда там метко! — отвечал Трифоныч. — Револьверы у нас дрянные. Только жуликов пугать.
А после Степиных выстрелов мишень, как правило, бывала целехонька.
— Твои пули теперь по лесу как ягоду собирать! — смеялись дружинники.
Однажды на стрельбище Степа отозвал Трифоныча в сторону.
— Меня сегодня один мордатый спрашивал, где найти Трифоныча.
— А ты что ответил?
— Я спросил: «Какой он из себя? С бородой?» Мордатый обрадовался: «Вот, вот, с бородой». Я сказал: «Видел — бородища рыжая. А где живет — не знаю».
Трифоныч рассмеялся: молодец, ловко ответил.
Это был первый сигнал, что им интересуется полиция. Но, судя по всему, полиции, кроме имени, ничего не известно. А под именем Трифоныча, конечно, разыскивают кого-нибудь постарше. Недаром шпик сразу клюнул на «рыжую бородищу».
Дружинники Трифоныча теперь постоянно несли охрану на Талке. Положение становилось все тревожнее. В Иваново-Вознесенск прибыли казаки.
Солнечным июньским утром на Талке, как всегда, было людно. Сюда уже привыкли идти как на праздник. Брали с собой Детей — пусть играют в сторонке. Приносили баяны, балалайки, чтобы попеть, потанцевать.
Ясное было утро. Столбы солнечного света стояли в лесной чаще. А на берегу Талки мальчишки с крутого берега бросались в утреннюю ледяную воду.
— Казаки! — крикнул дружинник, стоявший в дозоре.
Все кинулись в глубь леса. Думали, что казаки скачут дорогой, ведущей из города. А они еще с ночи прятались в лесу. Казаки хлестали людей нагайками, били шашками, топтали копытами коней. Старались выгнать всех на широкую открытую дорогу — там уже никто не спрячется и не скроется.
Дружинники отстреливались. Но старенькими револьверами не остановишь конницу! Единственное, что смогли дружинники Трифоныча, — это пробиться с частью рабочих из казачьего кольца.
Все труднее приходилось Иваново-Вознесенским ткачам. Хозяева торговались, не шли на уступки. Город начал голодать. Совет был вынужден принять решение — 1 июля всем выходить на работу. Уступки, добытые у хозяев фабрик, были не очень значительными: сократили штрафы, немного повысили заработки…
Ткачи притихли, но не смирились. Хозяева фабрик держались осторожно — понимали, что малейшая несправедливость может вновь раздуть огонь — вовсе не погасший, лишь подернутый пеплом.
Беспокойно было во всей России. Бастовал рабочий Петербург. Поднимались на борьбу крестьяне. Начались волнения в армии, во флоте. И в октябре 1905 года испуганный царь издал манифест — обещал свободу слова, печати, собраний, неприкосновенность личности.
— Дождались! — радостно воскликнул Отец, прочитав царский манифест.
Иваново-Вознесенск праздновал свободу. Люди обнимались, поздравляли друг друга. Все громче раздавались голоса:
— К тюрьме! Освободим политических!
Демонстранты с красными флагами двинулись к тюрьме. Впереди шел Отец, рядом с ним Трифоныч. День был по-осеннему серый. Моросил мелкий колючий дождь.
На берегу Талки демонстрацию встретила орава молодцов с портретом царя в золоченой раме. Этих молодцов рабочие называли «черной сотней».