Пресня осталась одна.
Пушки обстреливали ее с трех сторон. Снаряды рвались на улицах. На подмогу боевым дружинам вышла вся рабочая Пресня. Женщины пробирались на баррикады, приносили еду. Мальчишки сражались рядом со взрослыми.
Михаил понимал — скоро конец. И еще крепче сжимал в руках взятую в бою солдатскую винтовку — настоящую, трехлинейную, не какой-то там револьвер.
У Ваганьковского моста дружинники Пресни пошли в контратаку, отбили у солдат пушку. Развернуть ее в противоположную сторону было делом одной минуты. Но тут оказалось, что никто не умеет ни заряжать пушку, ни стрелять…
— Иванововознесенцы, может, среди вас есть артиллерист?
— Нет у нас артиллериста, — с горечью ответил Михаил. Теперь он знал: не готова была его дружина к битвам революции.
…В военно-боевом штабе писал последний приказ командир пресненских дружинников Литвин-Седой.
«Пресня окопалась. Ей одной выпало на долю еще стоять лицом к врагу… Это единственный уголок на всем земном шаре, где царствует рабочий класс, где свободно и звонко рождаются под красными знаменами песни труда и свободы…»
Он потер лоб ладонью и продолжал писать, выговаривая вслух каждое слово:
«Мы начали. Мы кончаем. В субботу ночью разобрать баррикады и всем разойтись далеко… начальники дружин укажут, где прятать оружие.
Мы непобедимы! Да здравствует борьба и победа рабочих!»
Приказ унесли, чтобы размножить на гектографе.
В штаб собрались командиры дружин. Пришел и Михаил.
— Фугасы в баррикаду заложены? — отдавал последние распоряжения Литвин-Седой. — Не торопитесь взрывать. Пусть враги подойдут поближе… Баррикада должна взлететь вместе с ними… А потом уходить, уходить… Винтовки отдайте спрятать товарищам из прохоровской дружины. Прохоровцы, выведите иванововознесенцев. А потом рассыпьтесь поодиночке, товарищи. Не спешите на вокзалы, там будет облава…
Михаил одним из последних уходил с Пресни.
Нет больше у него дружины. Той, что должна была стать ядром будущей революционной армии восставшего народа. Он уходил с Пресни проходными дворами, которые так и не стали крепостями. Да и зачем восставшему народу крепости? Они для осажденных. Народ будет штурмовать крепости, тогда он победит. Оборонительная тактика еще никого не приводила к победе… Защищаясь, нельзя разгромить врага… И одной отваги еще мало для победы. Ведь Пресня захватила в бою даже не одну, а три пушки и не смогла повернуть их против врага. Это непростительно! Три пушки… Их можно было поставить… Но разве он знал, где лучше поставить пушки?..
И, как слабое утешение, всплыли в памяти слова древнего историографа, автора жизнеописания Александра Македонского: «Судьба учит военному искусству также и побежденных».
Также и побежденных…
Побежденных…
А за спиной зарево пожара. За спиной треск ружейных залпов:
«Рота, пли! Ро-о-о-та-а-а… пли!»
На Пресне начались расстрелы. По всей Москве началась лютая расправа. Ничком упал на обледенелую мостовую молодой человек в студенческой шинели. Любой одетый в студенческую шинель может быть убит на улицах Москвы, потому что солдатам внушили: бунт затеян студентами… Выстрелом в упор убит рабочий паренек. Любой рабочий паренек может быть расстрелян без суда и следствия. Только потому, что он рабочий. Что взглянул смело. Что не свернул в сторону, встретив солдат, или, наоборот, опасливо их обошел…
Выстрелы, выстрелы гремят по Москве.
По улицам скрипят полозья саней. На санях тела расстрелянных.
Михаил несколько дней скрывался в Москве. Прятали его земляки, студенты-верненцы. На одной из студенческих квартир Михаил встретился с Затинщиковым. Владимир Павлович в отчаянной тоске вышагивал по комнате из угла в угол:
— Горстка безумцев с револьверами против пушек! Все кончено! Все погибло!
Он остановился напротив сидевшего за столом Михаила и беспомощно спросил:
— Почему вы со мной не спорите? Почему не доказываете, что ничего не погибло?
— Я не хочу спорить! Я хочу работать. Вы сами меня учили. Работать, работать, работать… Мы начнем все сначала!
— Куда вы теперь?
— Домой. В Иваново-Вознесенск.
— Не опасно?
Михаил пожал плечами: детский вопрос.
Казалось, они поменялись ролями. Когда-то Затинщиков учил юного гимназиста, что значит быть настоящим революционером. Встреча с ним помогла Михаилу выбрать тот путь, которым он идет… Сколько уже идет он этим путем? Разве всего лишь год? Каким он оказался огромным — этот год, с осени 1904-го до декабря 1905-го. Он вместил в себя Кровавое воскресенье, иваново-вознесенскую стачку, собрания на Талке, гибель Отца, первый бой с самодержавием и первое поражение… Неужели Михаилу всего лишь двадцать лет?
Утром он разбудил Владимира Павловича.
— До свидания. Сегодня уезжаю.
— Простите за вчерашний разговор, — смущенно пробормотал Затинщиков.
— Я вчерашнего не помню, — дружески обнял его Михаил.
Эта их встреча была последней. Через год товарищи сообщили, что Затинщикова нет в живых. Владимир Павлович застрелился, написав друзьям, что не в силах пережить поражение революции.
Весной 1906 года в Стокгольме собрался IV съезд партии. Фрунзе был послан на этот съезд делегатом от иваново-вознесенской партийной организации. Здесь, в Стокгольме, он встретил командира пресненских боевых дружин Литвина-Седого.
Литвин-Седой подвел Фрунзе к Владимиру Ильичу Ленину:
— Вот юноша, о котором я вам говорил.
— Расскажите об Иваново-Вознесенской стачке, — попросил Ленин.
Фрунзе начал рассказывать. Он заметил, что Ленин короткими точными вопросами будто ставил вешки на пути его рассказа. Потом он видел Ленина в спорах с идейными противниками, с теми, кто струсил, кто считал, что не надо было браться за оружие. Противники Ленина говорили словами круглыми и гладкими, как шары. Ленинские ответы были острыми, угловатыми, колючими — они врезались в память.
Это были снова споры о путях. И в этих спорах Фрунзе был с Лениным во всем. Решил, что будет идти за Лениным всегда, всю жизнь.
Владимир Ильич Ленин запомнил юношу из Иваново-Вознесенска, самого молодого среди делегатов съезда. Когда Фрунзе рассказывал Ленину о боях на Пресне, невозможно было не заметить, с какой заинтересованностью, с каким пониманием говорил он о военных действиях, о тактике, об оружии. И Владимир Ильич сказал ему:
— Вам надо изучать военное дело. Революции нужны свои офицеры.
АРСЕНИЙ
За поимку Трифоныча была обещана высокая награда. Усерднее всех охотился за наградой старший стражник полиции Никита Перлов. Ему удалось разузнать, что Трифоныч как будто перебрался из Иваново-Вознесенска в Шую.
В последнее время стало считаться, что из всех окрестных городов Шуя — самый беспокойный. Ткачи то и дело объявляли стачки, держа хозяев в страхе. Так что были у Никиты Перлова причины искать здесь Трифоныча. Увидел на улице незнакомого молодого человека — и сразу:
— Ты кто таков? Давай документы.
…Молодой человек пошарил по карманам, достал бумаги:
— Корягин Иван Яковлевич. Приехал по торговым делам.
Перлов придирчиво перелистал документы, поглядел на свет. Все было в порядке. Обозрел Корягина, чтобы запомнить: лицо широкое, вроде чуть оспой тронуто, глаза то ли серые, то ли голубые, держится спокойно, даже весело. Самостоятельный человек, швейными машинами фирмы «Зингер» торгует.
— Можете идти, — сказал Перлов, переходя на вежливый, даже почтительный, тон. — Желаю вам успешно торговать! Себе и хозяевам не в убыток.
— Благодарствую! — важно ответил Корягин.
А Трифоныч Перлову никак не попадался. Однако кое-какие слухи все же дошли.
— Трифоныч уехал, — доложил Перлов начальству. — По приказу своего комитета.
— Кто же тогда действует на фабриках? Чьи в городе листовки?
— Новый у них агитатор появился. Зовут Арсений. Трифоныч, говорят, постарше был, а этот молодой.
— За Арсения будет та же награда, что за Трифоныча.
Перлов ночей не спал — боялся, что награду получит не он, а кто-нибудь другой. От усердия старшему стражнику даже начало мерещиться. Как-то вечером он встретил на улице Шуи компанию гимназистов. Они уже мимо прошли, когда Перлову вдруг ударило в голову: один из гимназистов — вылитый Корягин, тот самый, что приезжал по торговым делам. На другой день стражник все утро проторчал напротив мужской гимназии, но ничего подозрительного не обнаружил, если не считать, что сверху из окна влепили ему в лицо мокрой скисшей тряпкой, которой вытирают доску…
Став Арсением, Михаил Васильевич Фрунзе вскоре заметил, что это редкое и красивое имя никто не воспринимает как партийную кличку. «Трифоныч» было кличкой. «Арсений» приросло, как собственное, настоящее имя. Близкие друзья стали звать его Арсюша.
Что полиция его ищет, Арсений, конечно, знал. Погоня за ним шла, как в детской игре: «холодно, горячо». В игре тому, кто искал спрятанную вещь, кричали: «Холодно!» — значит он был далеко от спрятанного. А потом: «Тепло! Еще теплее! Еще, еще! Горячо».
Арсений был уверен, что для полиции пока еще «холодно».
Перлов столкнулся с ним носом к носу — не узнал.
Другой полицейский чин торчал на рабочем собрании и не заметил, что и Арсений там. Спохватился только тогда, когда увидел Арсения на трибуне, а задержать — рабочие не дали.
На митинге, на собраниях рабочих кружков — всюду появлялся неуловимый Арсений. И вся рабочая Шуя его знала, вся Шуя его берегла. По сей день живут в этом городе предания о том, как Арсений уходил от полиции.
РАССКАЗЫ ОБ АРСЕНИИ,ЗАПИСАННЫЕ В ШУЕ
Арсений часто ночевал в доме рабочего Личаева. Однажды он пришел очень поздно. Хозяйка заохала: как устроить гостя поудобнее. А в доме, ясное дело, теснота. Кроме хозяев, еще и квартиранты.
— Яс ребятишками лягу, — сказал Арсений. Он дружил со смышлеными мальчишками, приносил им книги и леденцы.
— Они у меня на полу спят, — смутилась хозяйка.