— Значит, не жарко будет, — рассмеялся Арсений.
Ребята спали мало того что на полу — под стол залезали, чтобы впотьмах на них не наступили. Арсений полез к ним под стол.
Ночью постучала полиция. Хозяйка открыла дверь, зажгла тусклый светлячок. Полицейские обшарили нары, на которых спали квартиранты, слазили на полати. А под стол к ребятишкам и не заглянули.
Зима в Шуе всегда была голодной. В окрестных деревнях хлеба не хватало даже до дня Аксиньи-полухлебницы (был в крестьянском календаре такой день — как раз посередь зимы). И мужики подавались на фабрики. Топтались в лаптях на снегу у ворот, готовые на любую плату. А меж тем городские торговцы все набавляли и набавляли цену на хлеб.
И вот, помнится, в январе 1907 года по предложению Арсения вся Шуя собралась на площади митинговать против повышения цен. Площадь оцепили солдаты. Городскому голове ткачи говорить не дали — свистом проводили с трибуны.
На трибуну поднялся Арсений.
— У нашего головы нет головы! — начал он озорной мальчишеской шуткой, а потом заговорил серьезно: — Товарищи! Будем бастовать. Пусть городские власти установят твердые цены на хлеб. Тогда фабрики снова заработают.
Какой-то ретивый солдат решил выслужиться перед офицером, вскинул винтовку.
— Ваше благородие! Разрешите, я его, смутьяна, сейчас пулей сниму.
— Берегись! — крикнули Арсению из толпы.
Он резко обернулся.
— Стреляйте, негодяи! Вы можете убить меня, но не убьете революционного духа рабочих!
В спину Арсению солдат бы пальнул, а так — не посмел. Арсений постоял в открытую, а потом исчез в толпе, и невозможно было пробиться к нему — ткачи не расступались ни перед солдатами, ни перед полицейскими. Так и ушли с площади, уводя Арсения в сердцевине толпы.
А цены на хлеб уже назавтра снизили…
В Иваново-Вознесенске полиция разгромила подпольную большевистскую типографию.
— Мы все равно выпустим наши листовки! — обещал комитету Арсений.
Он жил тогда у своего друга, старшеклассника Шуйской гимназии Виктора Броуна. Вечером надел гимназическую шинель, сказал, что пойдет прогуляться по городу.
Прогуливался Арсений в центре. Там, напротив церкви, стояло двухэтажное здание с саженными буквами по карнизу: «Типография Лимонова». Сквозь бумагу, которой были завешаны окна, пробивался желтый свет. Типография работала допоздна, заказов было много: конторские бланки, объявления.
Вернувшись, Арсений попросил у Виктора чернила.
— А красные у тебя есть? — он любил писать листовки красными чернилами.
Весь следующий день Арсений писал, а когда стемнело, его вызвал на улицу шуйский слесарь-большевик Павел Гусев.
— Все на местах. Пора.
Гусев шагал осторожно. У него в кармане лежала самодельная бомба.
Наборщики и печатники типографии Лимонова заканчивали работу. Неожиданно в типографию вошли люди в масках, с револьверами.
— Спокойно, — сказал один из вошедших. Это был Арсений. — Работа продолжается. Надо выполнить небольшой заказ.
Хозяин типографии взял листок, взглянул на подпись — «Иваново-Вознесенский комитет РСДРП».
— Листовка?! — возмутился он и потянулся к телефону.
— Не советуем, — сказал Арсений и ткнул револьвером в сторону кресла. — Садитесь и не шумите.
Хозяин плюхнулся в кресло.
Рабочие с удивительным проворством набирали листовку. Хозяину показалось, что они заранее подготовились к этому неожиданному заказу; все было у них под рукой — и шрифт подходящий и узкие полоски бумаги.
Пока набирали, пришли несколько заказчиков. Их усадили рядышком с хозяином. Пришли два гимназиста — заказать программу литературного вечера. Им посоветовали не шуметь. Подъехала в санях жена Лимонова, вошла с сердитым восклицанием:
— Сколько можно тебя дожидаться!
Увидела людей в масках и чуть не упала в обморок.
— Уступите даме место! — укоризненно сказал Арсений одному из гимназистов. Тот оторопело вскочил, шаркнул и подал жене Лимонова стул.
А меж тем на улице начался переполох. Жена хозяина оставила у дверей типографии лошадь, запряженную в сани. Лошадь постояла, постояла и побрела вдоль улицы, затащила сани на тротуар. Мимо шел полицейский:
— Это что за беспорядок?! Чья лошадь?
Ему сказали:
— Лимонова.
Полицейский взял лошадь под уздцы, повел ее к типографии. Увидел свет, пробивающийся сквозь бумагу, которой было завешено окно, постучал в раму.
— Господин Лимонов! Эй, господин Лимонов!
Никто, конечно, не откликнулся. Полицейский, прикинув, какой штраф он слупит с хозяина, вошел в типографию. С двух сторон его вежливо взяли под руки.
— Ваше оружие?
Со страху он слова вымолвить не мог. Послушно отдал револьвер, встал, как приказали, Носом в угол.
Через два с половиной часа рабочие кончили печатать листовки.
— Сколько с нас за работу? — спросил хозяина Арсений. — Вот, получите. Точно, до копейки. Через десять минут можете звонить в полицию.
Когда уходили, Павел Гусев помахал бомбой.
— Бросить, что ли, эту штуку?
Ему надоело таскать ее в кармане. Но Арсений сказал, что бомба была нужна только на крайний случай. Пришлось Павлу уносить опасный груз домой. А на пороге он для смеху оставил завернутую в бумагу жестяную банку.
Хозяин позвонил в полицию через одиннадцать минут. Полицейские нерешительно остановились перед чем-то круглым, лежавшим на пороге типографии. С великими предосторожностями один из полицейских взял «бомбу», понес ее в участок. Там пакет вскрыли и, чертыхаясь, вытряхнули из жестяной банки гнилую морковь.
А утром по всему городу были разбросаны листовки. Вокруг грамотных собирались десятки людей:
— Читай скорее, что пишет Арсений.
Усердный стражник Перлов продолжал охотиться за обещанной наградой. Ему удалось разузнать, что Арсений бывает на конспиративных собраниях в земской больнице. Это было удобное для тайных встреч место. Красное кирпичное здание больницы стояло на краю города.
Вечером Перлов на санях подъехал к больнице.
— Отворите.
Не сбив снега с огромных сапог, он ходил по коридорам, рывком открывал двери палат, грубо сдирал с больных одеяла.
Ничего подозрительного Перлов не обнаружил. В палатах лежали настоящие больные.
Стражник сел в сани, хлестнул лошадь. От больницы к городу надо было возвращаться через железнодорожный переезд. Там тускло светил единственный фонарь. Перлов заметил — две тени метнулись в сторону от переезда.
— Стой! — заорал он и выстрелил.
В ответ щелкнул выстрел, другой. Перлов растянулся в санях. Испуганная лошадь поскакала по дороге.
— Глупо! — с досадой говорил Арсений. — Но у меня просто в глазах помутилось, когда я увидел этого подлеца. И, как назло, первый раз промахнулся. А на второй — осечка. Маузер отказал.
— Мой-то в порядке, — отвечал Гусев. — Но ты знаешь, какой я стрелок. Наверняка промазал.
За выстрелы Арсению и Гусеву партийный комитет объявил выговор.
— Сами знаете, какое сейчас время, — сказали им в комитете. — Нам в партии надо держать самую строгую дисциплину.
Зимой 1907 года Арсению пришлось уехать из Шуи — таков был приказ партийного комитета. Но вскоре Арсений снова вернулся: надо было провести в Шуе выборы делегата на Лондонский съезд партии. Делегатом рабочие выбрали Арсения. С радостью думал он об отъезде в Лондон, о том, что опять увидит Ленина.
23 марта Арсений до часу ночи был на заседании шуйской партийной группы. Ночевать пошел в дом одного мелкого лавочника, где и раньше живал как Иван Яковлевич Корягин, торговый агент фирмы швейных машин. У хозяйки попросил лампу — сказал, что будет сверять счета.
Арсений еще не кончил писать, как вдруг в дверь постучали. Полиция…
КАМЕРА СМЕРТНИКОВ
Михаила Васильевича Фрунзе готовились судить двумя судами.
Первым — особым, военным судом — за покушение на убийство полицейского Перлова.
Вторым — вместе с группой иваново-вознесенских большевиков — за пропаганду среди рабочих, за подготовку вооруженного восстания.
Первый суд состоялся в городе Владимире 26 января 1909 года — через два года после ареста. Но сколько ни старалось следствие, улик против Фрунзе никаких не было. Перлов не мог рассмотреть в темноте, кто тогда стрелял. Свидетели, которых он представил, путались в показаниях, а один даже признался, что видеть ничего не видел и что Перлов его запугал и подучил показать на Фрунзе.
Казалось бы, суд скажет: невиновен.
Но это был царский суд. И не просто царский, а еще и особый, военный. Пусть все обвинение рассыпалось, как карточный домик. Пусть подсудимый Фрунзе спокойно заявляет:
— Виновным в покушении на убийство себя не признаю…
Для суда куда более существенным является то, что Фрунзе открыто признал — он руководитель ива-ново-вознесенской организации большевиков. Что даже судебное заседание Фрунзе использовал для пропаганды своих революционных убеждений, заявив: «Победа революции неизбежна».
Секретарь суда читает приговор: «…Михаила Фрунзе лишить всех прав состояния и подвергнуть смертной казни через повешение».
Из зала суда его увели в камеру смертников, заковали в кандалы.
Камеры смертников были в самом дальнем, самом глухом углу Владимирской тюрьмы. По ночам приговоренные к казни, не смыкая глаз, ждали, когда раздадутся шаги по коридору.
Шаги громыхали всегда под утро. Услышав их, каждый холодел от ужаса: «За мной?»
Распахнута дверь камеры. Названа фамилия. И вот уже кто-то покорно поднялся, пошел к двери. Белое лицо, остановившиеся глаза. И последний отчаянный крик:
— Прощайте, товарищи!
Страшно было видеть, как они уходили. Мучительно было отдавать товарищей на смерть — без последнего боя.
В камере смертников одни весь день лежали ничком на нарах. Другие метались из угла в угол. Фрунзе, зажав ладонями уши, сидел над учебником английского языка.
— Зачем тебе английский язык? Тебя завтра повесят!