Но, может быть, я поднял вопрос в слишком высокие и отвлеченные сферы. Может быть, дело стоит просто так, что мы, полагая в своем ослеплении великие международные вещи уже достигшими полного развития и осуществления на Западе, и именно на либеральном Западе, желаем пересадки Запада к нам, на Восток. Медные лбы говорят это. Забыв, как сами они стучали своею непроницаемою металлическою поверхностью перед либеральным Западом и как они не разбились только потому, что медные лбы вообще не разбиваются (пусть г. Марков вспомнит, например, полемический эпизод из-за взглядов графа Л. Н. Толстого на народное образование){7}, забыв, говорю, свое прошлое, они вместе с тем с невероятною наглостью валят с больной головы на здоровую. Дело в том, что за все эти семидесятые годы ни один орган русской печати не относился к различным проявлениям Запада, и в особенности либерального Запада, с такою пристальною, тревожною, с такою, смею сказать, патриотическою критикою, как мы, неправедно носящие титул «Отечественных Записок». Я вызываю любой медный лоб опровергнуть меня. Опровергнуть, разумеется, фактически, а не так, как Ноздрев возражал Мижуеву: «А вот же поймал, вот нарочно поймал!». Правда, мы не вопияли о нашей «самобытности» и не трепали за волосы все европейское прошлое и настоящее, а напротив, видели в нем и лучи ослепительно яркого, благодатного света. Но тем не менее верно, что нынешние модные противники «quasi-либерализма», «лжелиберализма» и проч., сплошь и рядом бьют нам челом нашим же добром, только в искалеченном виде, с придачей нахальства в тоне, всякого вздора и мракобесия в содержании. О медные лбы! Что говорить о прошлом? И теперь, когда мы систематически отказываемся бить лежачего и стрелять в спину, мы не поступились ничем из своих взглядов. А медные лбы читают, например, хоть интересные статьи г. В. В.{8}, в которых разъясняется, что для нашего отечества не обязателен и даже невозможен путь европейского либерального развития, читают и говорят: «Орган расхожего европейского либерализма, словно в насмешку присвоивший себе имя „Отечественных Записок“»…
Паки и паки: медные лбы! А вы, вареные души, неужто вы, в самом деле и напредки будете «ничего»? Неужто души у вас выварены до состояния мочалки?!
Как ни гладок, как ни крепок, как ни лоснится медный лоб, но есть же все-таки в конце концов какая-нибудь цель, не сознательная, так инстинктивная, его наглого лгания. Ноздрев лгал по неудержимой склонности своей в некотором роде художественной натуры, из элементарного желания напакостить ближнему, из желания оказаться приятным человеком в той или другой компании. Но в конце концов он обделывал свои делишки, глупо, неумело, беспорядочно, но обделывал. Так и нынешние медные лбы и даже о гораздо большей степени.
В той же статье г. Маркова, которая служит исходным пунктом для настоящей главы «Записок Современника», говорится о «навязываемой нам литературою известного направления обязанности заклать в жертву интересов крестьянского сословия все другие интересы и сословия русского государства, сознательно игнорируемые этим направлением». Говорится также о «мечтаниях нашей „мужиковствующей“ журналистики, великодушно жертвующей чужими интересами и претендующей основать на этом дешевом подвиге свою репутацию передовых людей России. Вот корень вещей. Это ненавистное „мужиковствующее“ направление (термин, до которого г. Марков своим умом дошел, чем очень гордится) и есть именно то „галманское“ направление, которое вторит европейскому либерализму, осмеивает народные святыни и проч. И в этом все дело. Г. Маркову нет никакого дела до того, что настоящий „расхожий европейский либерализм“ никогда фактически „мужиковствующим“ не был и никогда не мог быть таковым в принципе. Но г. Маркову и вообще нет дела до Запада и Востока, Севера и Юга. Все это – аксессуары или, пожалуй, бильярдные шары, которые игрок сажает то в среднюю лузу, то в одну крайнюю, то в другую, смотря по тому, как удобнее. Самая же суть состоит, как давно уже разъяснил сам г. Марков, в „восстановлении простых и тихих прелестей крепостного быта“, в обновленной, конечно, форме. Можно это устроить при помощи европейского либерализма – прекрасно: да здравствует либерализм! Нельзя – г. Марков поищет других средств, будет ругать либерализм чуть что не непечатными словами н уличать прохожих в измене отечеству. Обращаясь же к „мужиковству“ по существу, надо сказать прежде всего следующее. Если бы понадобилось „заклать в жертву интересов крестьянского сословия“ интересы собственно г. Маркова и присных его, то мы, конечно, над таким делом не задумались бы. В этом я должен откровенно сознаться. Что же касается заклания „всех других интересов“, то это обвинение клеветническое и меднолобое. Интересы крестьянского сословия для нас действительно дороги, и я не вижу еще резона обвинять нас по этому случаю в измене отечеству и в „облаивании народных святынь“». Но вопрос состоит все-таки в том, как сочетать эти интересы с интересами тех великих международных вещей, о которых говорено выше.
Это интересный предмет, но при обсуждении его присутствие г. Маркова совершенно излишне. Идите, г. Марков, куда угодно; идите… и вперед не грешите, хотел я сказать, но, право, это не важно. Можете, пожалуй, и грешить…
Дело в том, что г. Марков на этот раз как будто утрачивает свой характер типа: он с негодованием говорит о «мужиковстве», тогда как другие противники «лжелиберализма» преисполнены особливою преданностью мужику и только и говорят, что о заклании «всего» в жертву интересам крестьянского сословия. Да погибнет все, кроме того, что нужно русскому народу, мужику! – такова тоже современная модная песня, и я рекомендую читателю внимательно вдуматься в тот фортель, который может быть выкинут и действительно выкидывается при помощи этой песни. Хотя бы не для того, чтобы удалить или раздавить этот фортель – может быть, в нем выражается непреклонный и неумолимый исторический фатум, – а чтобы знать, как идут дела в родной стране.
Демократический фортель, но фортель…
Нынешнее царствование уже отмечено несколькими важными правительственными распоряжениями: об обязательном выкупе крестьянских наделов, о понижении выкупных платежей, о прекращении продажи казенных земель в Оренбургском крае на льготных условиях 1871 г., об облегчении для крестьян арендования свободных казенных земель. Общий характер этих мероприятий несомненен: все они клонятся к тому, чтобы сблизить производителя-крестьянина с землей. Вместе со всеми благомыслящими русскими людьми мы приветствуем этот принцип, хотя и не знаем, до каких пределов предполагается его осуществить. Как бы то ни было, но правительственный почин дал соответственный толчок общественной мысли. Послышались самопроизвольные отказы от земельных участков, полученных на льготных условиях; симферопольское земство поставило отчислить 5 000 руб. в год на устройство безземельных крестьян; мелитопольское земство назначило капитал в 60 000 для пособия крестьянам в покупке земель; таврическое губернское земство назначило 150 000 руб. на образование капитала для ссуд безземельным; полтавское губернское земство постановило приобрести 12 000 десятин земли с тою же целью устройства безземельных крестьян. Не много все это, разумеется; но принцип мы все-таки высоко ценим. К сожалению, история попытки полтавского земства получила совершенно неожиданный финал. Вот как он рассказан в газетах.
Полтавская губернская управа, по словам циркуляра председателя губернским гласным, считая своею обязанностью пользоваться каждым случаем для содействия земельному устройству безземельных крестьян, не могла не обратить внимания на дошедшее до нее сведение, что в Миргородском уезде продается на весьма льготных условиях имение г. Муравьева-Апостола, состоящее из 12 000 десятин. Имение это находилось в пожизненном владении г-жи Муравьевой-Апостол и после ее смерти должно было перейти к М. И. Муравьеву-Апостолу. Вследствие соглашений пожизненная владелица отказывалась от пожизненных прав, а г. Муравьев соглашался продать свои права с выделом пожизненной владелице 3 500 десятин – за 300 000 руб., а без этого выдела – за 650 000 руб. Выходило, таким лбразом, с небольшим 50 руб. за десятину; для Полтавской губернии это цена дешевая. Губернская управа немедленно командировала в Москву для переговоров с г. Муравьевым члена своего г. Ильяшенко и, кроме того, имея в виду, что попечитель московского учебного округа г. Капнист – полтавский землевладелец, обратилась и к нему. Однако г. Капнист вместо содействия счел своею обязанностью испортить все дело. Казалось бы, ему принадлежало право или оказать просимую помощь или просто отказать в ней; но он почему-то вообразил себя в роли «попечителя» полтавского земства, призванного производить оценку разумности и правильности земских действий. Присвоив себе такую роль, он счел своим нравственным долгом «помешать» земству в осуществлении его предприятия и ответил земской управе, что, по его мнению, покупка имения – «операция невозможная без нарушения законных прав, задач и целей земства», что она даже «не соответствует видам правительства и может породить „несбыточные надежды и ложные слухи“. Таким образом, землевладелец и попечитель учебного округа г. Капнист присвоил себе еще роль выразителя правительственных взглядов на вопросы земского и народного хозяйства. Далее г. Капнист прибавил, что он успел даже „отклонить“ г. Муравьева от сделки с земством и что г. Муравьев сам разделяет его взгляды. Вот как поступил действительный попечитель учебного округа и самозванный попечитель земства. На поверку, однако, вышло, что г. Муравьев не совсем разделял попечительские взгляды; он желал продать имение „или земству или родовитому дворянину“, но только впал в сомнение, точно ли правительство не отнесется к продаже земству „неодобрительно…“. Нечего делать, председатель губернской управы ввиду спешности и важности дела прибегнул к чрезвычайному способу: обратился к г. министру внутренних дел с телеграммою, в которой, объяснив обстоятельства дела, просил сообщить продавцам, что начатое предприятие не противно видам правительства, а, напротив, соответствует им; в то же время он вступил в переговоры с харьковским земельным банком об обеспечении сделки, в чем и успел. На телеграмму не последовало ни утвердительного, ни отрицательного ответа. А тут кстати подвернулся конкурент-покупатель, кн. Мещерский, относительно которого не возбуждалось уже никаких сомнений, и земское дело окончательно потеряно. Словом, тут как нарочно сошлись все неблагоприятные случайности. Циркуляр заключается следующими словами: „Глубоко сожалея о неудаче, губернская управа будет считать для себя поддержкой в дальнейших действиях ваше сочувствие к образу ее действий в настоящем случае“».