— Ничего я не боялся… Я просто устал, — сказал Тимофей.
— Эге, это тебе не в штабе сидеть, — беззлобно пошутил Нажметдинов.
Утром Тимофей поднялся невыспавшимся, разбитым, хотя проспал семь часов. Мышцы, в особенности икры, ныли. Прибрав койку, нехотя сделав зарядку, умывшись, перекусив, Тимофей отправился на занятия.
Шло изучение Дисциплинарного устава. Младший сержант Лаврикин однообразно читал:
— Всякое дисциплинарное взыскание должно соответствовать степени вины и важности совершенного проступка. При определении вида и меры взыскания принимаются во внимание: характер проступка, обстоятельства, при которых он был совершен, прежнее поведение виновного, а также время нахождения его на службе и степень знания порядка службы…
Устроившись в углу, Тимофей старался слушать со вниманием, но постепенно им овладела дремота. Стриженая шишковатая голова сама собой свесилась на грудь. Лаврикин, прекратив чтение, скомандовал:
— Вста-ать!
Солдаты, загремев табуретками, вскочили. Тимофей поднялся с опозданием, тараща глаза.
— Всем сесть, кроме Речкалова! — подал команду Лаврикин. Он подошел к Тимофею почти вплотную. — Вы что, явились на занятия спать?
— Да я… — начал Тимофей, но Лаврикин закричал фальцетом:
— Молчать! Не разговаривать! Как стоите? Станьте по стойке «смирно»!
— Не кричите, товарищ младший сержант, — тихо сказал Тимофей, и его голубые глаза потемнели.
— Не пререкаться! А то дам взыскание на всю катушку — тогда запоете! — еще визгливее закричал Лаврикин. Нежные, девичьи щеки у него горели.
Положение спас дневальный, объявивший перерыв в занятиях. Лаврикин повернулся на каблуках и вышел из комнаты. Нажметдинов тронул за рукав возбужденного Тимофея:
— Успокойся, Тима. Дремать на занятиях, конечно, не полагается. Но ты, вижу, после наряда-то еще не очухался… А этот Лаврикин крикун какой-то. Любит орать на солдат: «Дам взыскание на всю катушку!» А у него вся катушка-то состоит из одного наряда вне очереди… Больше он дать не может, прав нет… Ладно, ты не расстраивайся… Эге, я ему сегодня в обед подсуну порцию меньше, чем положено. Будет знать…
Эта немудреная шутка успокаивающе подействовала на Тимофея. Он попробовал улыбнуться:
— А мне, Ахмед, дашь больше?
— Больше — не могу. Могу — меньше.
Следующим по расписанию занятием была кавалерийская подготовка. Проводил ее сам начальник заставы. Как впаянный, сидел он на золотистом жеребце. Жеребец перебирал тонкими сухими ногами, натягивал поводья. Мелекян тенорком командовал:
— Марш-марш!..
Пограничники один за другим на скаку рубили лозу, снимали шашкой кольцо с подставки, перемахивали через тальниковый забор. Очередь дошла до Тимофея. Продев лакированный ремешок фуражки под подбородок, чтоб не слетела на скаку, он вытащил из ножен клинок и хотел пришпорить лошадь, но Мелекян отрицательно помахал в воздухе рукой и подозвал Тимофея к себе. Тот, недоумевая, подъехал.
— Вы, товарищ Речкалов, пока займитесь другим. То, что делают остальные, вам еще не по плечу. Да и устали вы после первого наряда. Сейчас вы лучше потренируйтесь в правильной посадке. С вами будет заниматься старшина Ишков. Езжайте с ним на манеж…
Последними были два часа пограничной подготовки. Вчера начальник заставы провел по следопытству теоретические занятия, а сегодня старшина Ишков дополнял их на практике. Накануне, в разные часы, он проложил на учебном поле множество следов. Ишков прошелся по сухой и росистой траве, по твердому и мягкому грунту, в сапогах и в тапочках, с грузом и налегке. Одни следы были проложены нормальным шагом, другие бегом, третьи прыжками. Кроме того, старшина провел по полю коня, двух сторожевых собак и поросенка, которого откармливал Нажметдинов к первомайскому празднику.
Ишков неторопливо водил солдат по полю и показывал следы. Он их читал, как книгу. Заинтересованный, оживившийся, смотрел Тимофей на сплетение отпечатков ног, лап и копыт. Вот бы научиться, как старшина, определять следы, их принадлежность, давность, направление! Тимофей позабыл про усталость и не заметил, как истекли два часа.
…После ужина Лаврикин и Тимофей стали собираться в наряд: сегодня они шли на границу вместе. И тот и другой были недовольны этим. В молчании снаряжали они магазины к автоматам, готовили гранаты, ракетницы, подгоняли обмундирование.
«Четыре часа провести с этим Лаврикиным… ничего себе», — думал Тимофей.
На дворе стоял теплый вечер. Ветра не было. В небе, словно перемаргиваясь с огоньками в окнах заставы, мерцали крупные звезды.
Двигались той же тропой, что и вчера с Ишковым. Тимофей чувствовал нынче себя увереннее да и уставал поменьше. Мелькнула мысль: ничего, втянусь — дело пойдет.
Лаврикин шел, не обращая, казалось, на младшего своего наряда ни малейшего внимания. Но едва из-под ноги оступившегося Тимофея покатился камень, как он зашипел:
— Вы что, по бульвару гуляете? Кто так ходит?
— Я нечаянно, — сдерживаясь, ответил Тимофей.
— Прекратить разговорчики, — оборвал Лаврикин и пошел дальше.
Пройдя еще с километр, залегли в распадке. Ночная темь обступила со всех сторон. Теперь пограничники не столько наблюдали, сколько слушали. Не раздастся ли подозрительный шорох? Долго ничего не было, но затем до слуха донесся еле слышный крик. И даже не крик, а какой-то протяжный стон. Тимофей вздрогнул, обернулся к старшему наряда. Но тот лежал совершенно безмятежно. Не слышит, вероятно? Далекий стон повторился.
— Товарищ младший сержант, — зашептал Тимофей. — Чую, стонет кто-то…
— Кто стонет? — отрывисто спросил Лаврикин. — Что вы панику поднимаете?
— Человек, наверно, стонет. Прислушайтесь…
— Это, к вашему сведению, не человек, а филин, — раздельно произнес Лаврикин. — Тоже мне, пограничник… Филина испугался…
Тимофей не знал, что ответить. Ему было обидно за свою ошибку, за то, что Лаврикин так грубо его отчитывает. И в то же время он сознавал, что тот прав: я на самом деле растерялся, испугался.
На другой день в столовой, во время обеда, Лаврикин намеренно громко рассказал об этом случае командиру другого отделения сержанту Красинскому.
— Речкалов просто струсил, — закончил он.
— Струсил? — повел покатыми плечами Красинский, деловито обсасывая сахарную кость. — Скорей подрастерялся, молодой же солдат…
Разговор слышали все. Нажметдинов, выглянув в раздаточное окошко, в сердцах стукнул поварешкой. Тимофей поперхнулся борщом, покраснел, в голове застучало: «Зачем он так? Нет, я не трус…»
Он открыл рот, чтобы ответить Лаврикину чем-нибудь резким, злым, но от дверей раздался знакомый рокочущий баритон старшины Ишкова:
— К чему делать такие поспешные выводы, Лаврикин? Смел или труслив человек — на такой мелочи не проверишь…
— Правильно, — отозвался Нажметдинов и опять стукнул поварешкой — на сей раз от удовольствия.
Ишков уселся за общий стол, ему подали борщ. Он взял хлеб, ложку, однако прежде чем начать есть, сказал:
— Но ты, Лаврикин, надеюсь, растолковал Речкалову, как и когда кричит филин? И вообще о голосах птиц и зверей, об их повадках говорил с солдатом? Ты ж понимаешь, как это важно…
— Нет, не говорил.
— Жаль, жаль. Ну, тогда я расскажу хоть один случай. Слушай, Речкалов. Да и остальным не помешает. — Ишков звучно откашлялся. — Однажды нес я службу на берегу протоки. Лежу в дозоре на опушке, поглядываю, послушиваю. Засекаю: кукушка кричит. Что ж, кукушка. В здешних местах эта птица привычна. Про себя загадал: сколько лет жизни накукует? Кукушка прокричала три раза и смолкла. Меня, понятно, досада взяла…
Солдаты заулыбались, кто-то проговорил: «Натурально, охота подольше пожить». Ишков продолжал:
— Только успел я подосадовать, слышу: кукушка опять прокуковала три раза. И опять тишина. И опять кричит три раза. Кричит негромко, но внятно. Сомнение меня взяло: что она так кукует, будто по расписанию? О своих подозрениях сообщаю напарнику, он смеется: ерунда, мол. Все-таки я решил проверить. Пустился на хитрость. Приставил ко рту руки и крикнул трижды по-кукушечьи. Слышу: кукушка мне отвечает. Э, прикидываю, что-то тут не то. Еще раз перекликнулся с этой кукушкой. И вдруг в кустарнике затрещало. Оттуда человек прямо на нас. Взяли мы его. Оказался лазутчиком. Немного спустя таким же манером задержали и другую «кукушечку»… Вот как иногда бывает, Речкалов… Понял, друже?
— Понял, — ответил Тимофей.
— И ты понял, Лаврикин?
Тот пробурчал невнятное.
— Ну, то-то, — сказал Ишков и опустил ложку в густой наваристый борщ. — А сейчас будем подкрепляться. Харч уже остыл…
Пообедав, пограничники вышли из столовой. В ней остались только Ишков и Тимофей. Тимофей тоже пообедал, но медлил, не уходил, бросая взгляды на Ишкова. Выпив компот, тот потянулся за фуражкой:
— Спросить хочешь, друже?
— Хочу, если разрешите… Вот вы рассказывали, как нарушителей задержали… Когда это было?
— Года полтора с гаком назад, — подумав, ответил Ишков.
— А после этого… у вас были задержания?
— Нет, не было.
— А на заставе?
— И на заставе не было. У нас, друже, давно спокойно на участке…
— Вот как, — протянул Тимофей. — Спокойно… Так, чую, срок службы кончишь и в лицо живого нарушителя не увидишь…
— А тебе шибко хочется его, живого, встретить? — убирая со стола грязную посуду, шутливо бросил Нажметдинов.
— Хочется, — ответил Тимофей.
Ишков неторопливо и веско сказал:
— Возможно, и встретишь. Сегодня все спокойно и завтра все спокойно, а послезавтра, глянь, пожалует гость. На границе всякое бывает…
Перед вечером Ишков отправился на охоту, пригласив с собой Тимофея. Тимофей не был любителем охоты, но ему хотелось прогуляться, и он согласился. Ишков прихватил двустволку и вещевой мешок. Они пошли на озеро, находившееся в тылу заставы. Весенний перелет был в разгаре. Над головой проносились, тяжело рассекая воздух крыльями, дикие гуси и утки. Бесчисленными стаями плавали они и на оттаявшем озере.