— Ясно?
— Ясно, — не очень уверенно откликнулись из строя.
— Тогда приступим к стрельбе. Рядовой Речкалов, на огневой рубеж — шагом марш!
Отгремели выстрелы, и показчик позвонил из блиндажа по телефону, что в мишени Речкалова пробоин нет.
— Эх, вы, — Лаврикин выразительно посмотрел на Тимофея и хотел вызвать на линию огня очередного пограничника, но Мелекян приказал объявить перерыв. В отделении сержанта Красинского, которое занималось в тылу на пригорке изучением материальной части карабина, сразу же задымили цигарками.
— Товарищ Лаврикин, ко мне! — позвал Мелекян.
Лаврикин подбежал, козырнул, четко отрапортовал. Мелекян поманил его пальцем:
— Подойдите поближе… Вы знаете, почему Речкалов не выполнил упражнения?
— Знаю, — отчеканил Лаврикин.
— Знаете? Скажите.
— Потому что нерадивый солдат. Нет у него старания.
Мелекян поднял брови:
— А мне сдается, причина другая… Именно: вы лишь прочли условия упражнения, а практически ничего не показали. В результате у Речкалова была неправильная изготовка, да и за спусковой крючок он дергал при выстреле… О показе забываете, товарищ Лаврикин…
Когда вновь приступили к занятиям, Мелекян сам еще раз прочитал условия упражнения и взял в руки карабин. Опустившись на колено, опираясь о левый локоть, он быстро лег на землю. Проверил прицел. Разбросав ноги, плотно прижавшись к прикладу, стал целиться. Плавно, с затаенным дыханием нажал на спусковой крючок.
Из четырех пуль в мишень попали четыре.
— Вот так нужно изготавливаться и стрелять, — сказал Мелекян, вставая и отряхивая пыль с колен. — Теперь товарищ Речкалов стреляет…
Увы, и эти четыре патрона Тимофей сжег впустую. Лаврикин бегло усмехнулся, докладывая об этом начальнику заставы. Тот решил проверить солдата при помощи ортоскопа — специального прибора, показывающего правильность прицела. И тут выяснилось, что Тимофей брал низкую мушку и пули шли вниз. Мелекян показал ему, как брать правильную мушку, и на третий раз Тимофей выполнил упражнение.
— Вот и добились успеха, — удовлетворенный, сказал Мелекян. — Отныне так стреляйте всегда…
— Попробую, — довольно равнодушно ответил Тимофей и пошел в строй.
Мелекян проводил его задумчивым взглядом. Да, что-то с солдатом происходит. Спасовал перед трудностями пограничной службы? Ведь бывает и так: рвется человек на границу, мечтает о подвигах, а померзнет в нарядах в стужу, помокнет на дожде, поваляется в грязи, недоспит, устанет — и романтика пограничной службы, о которой он судил по красивым плакатам, его уже не влечет.
Не приключилось ли с Речкаловым подобное? Нет, не должно бы. Видимо, есть какая-то иная причина. Нужно поговорить с солдатом по душам.
Против ожидания Мелекяна, такой разговор состоялся вскоре — вечером того же дня.
Сгорбившись, Тимофей сидел на скамье у казармы и прислушивался к доносившимся со спортивной площадки смачным шлепкам мяча и азартным выкрикам волейболистов. Обычно он сам любил погонять мяч через сетку — рост позволял! — но сегодня не было настроения. Хотелось побыть одному.
В казарме кто-то звенькал на балалайке. Балалаечник был начинающий: сыграв два-три такта, он сбивался и брался сначала. Назойливая балалайка сердила Тимофея. Он не заметил, как к нему подошел начальник заставы.
— Виноват, товарищ капитан, — с запозданием вскочил Тимофей.
— Пограничник ходит без шума, — улыбнулся Мелекян. — Садитесь…
Они присели на скамью. Мелекян снял фуражку, пригладил кудри, спросил:
— Любуетесь закатом?
— Просто сижу, товарищ капитан.
— А я, признаться, люблю наблюдать закат. Знаете, вокруг все меняет краски, становится другим… Да и вообще люблю забайкальскую природу, привык, видно, к ней… А вам нравится тут?
Тимофей помедлил с ответом:
— Нравится. Но на Кубани красивее.
— На родине всегда краше, — живо подтвердил Мелекян. — Для меня Ереван — самый великолепный город на свете… Кстати, как там наша всесоюзная житница поживает? Пишут вам с Кубани-то?
— А как же! Вечор весточку получил от матери…
Мелекян спросил, о чем, если не секрет, пишет мать. Тимофей ответил, что не секрет, и передал станичные новости: колхоз поднимает около тысячи гектаров залежи, Фрося, сестра, выходит замуж за агронома Некипайло, скоро будут справлять свадьбу.
— Свадьба — это неплохо, — улыбнулся Мелекян. — Заявляю, как старый холостяк… Ну, а мамаша, часом, не интересуется, как идет ваша служба на границе?
— Интересуется…
— Напишите ей…
— А о чем напишешь? — сказал Тимофей. — Это раньше граница была боевая… А в настоящий момент — тишь да гладь да божья благодать… Писать-то не о чем…
«Ишь ты, божья благодать… Но дело проясняется», — подумал Мелекян и заметил:
— Спокойствие на границе — вещь относительная.
— Нет, не относительная! — с внезапной горячностью возразил Тимофей. — Ведь кто наш сосед? Новый Китай, наш друг!
— Ну и что?
— А то. С чего нам ждать из-за границы врагов, если там друзья!
Со спортивной площадки, шумно переговариваясь, оправляя на ходу гимнастерки, застегивая ремни, возвращались пограничники. Мелекян подозвал их:
— Вот, товарищи, у нас здесь интересная беседа завязалась. Товарищ Речкалов доказывает, что мы, пограничники, — лишние люди на китайской границе…
Пограничники недоуменно переглянулись, а Тимофей запротестовал:
— Я так не говорил, товарищ капитан! Я говорил, что у нас здесь соседи — друзья, большие друзья! Да кто ж об этом не знает. Вон даже, рассказывают, в колхоз к Бакушеву приезжала китайская делегация, опыт перенимать…
— Новый Китай — наш верный союзник и друг, — вставил Ишков. — Но при чем тут охрана границы?
— А при том, — уже не столь запальчиво сказал Тимофей. — Чего ж нам ждать из Китая к себе врагов? Это ж, чую, не турецкая граница… У нас спокойный участок — не только на заставе, во всем округе…
— Эге, — выступил вперед Нажметдинов, — вот как ты разбираешься в обстановке! А про сто миллионов долларов, отпущенных на шпионаж и диверсии против нас, ты знаешь? А про то, что гоминьдановское подполье работает на американцев, ты знаешь?
— Дельно говорите, товарищ Нажметдинов, — кивнул Мелекян. — К этому следует добавить еще одно. А разве через Китай американская разведка не может попытаться засылать к нам агентуру? Тем более, если мы будем охранять свой участок так, как советует товарищ Речкалов…
В группе пограничников фыркнули:
— Ну, уморил Речкалов!
— Начудил!
Тимофей вскочил:
— Ничего не начудил! Вот вы меня все убеждаете. А когда у нас на заставе было последнее нарушение границы? Полтора с лишним года назад! Вот!
Дежурный по заставе сержант Красинский вышел на крыльцо и трубным голосом оповестил:
— Выходи строиться на боевой расчет!
Солдаты, с разрешения Мелекяна, побежали в казарму. У скамьи остались Мелекян, Ишков и Лаврикин. Хмурясь, Лаврикин сказал:
— Этот Речкалов, товарищ капитан, просто-напросто разгильдяй. Еще рассуждать начинает. Посадить его на гауптвахту — сразу все понял бы…
— Неправда, он не разгильдяй! — Ишков рубанул воздух ладонью. — Он хороший парень. Ищет боевых дел, подвига. Но пока… ошибается… Не понимает, что граница всегда есть граница… А у тебя, Лаврикин, один репертуар: «разгильдяй», «на всю катушку», «на губу»…
— Меня в школе учили требовательности к подчиненным, товарищ старшина, — холодно сказал Лаврикин.
— Это не требовательность, а дерганье людей, если не сказать большего, — с непривычной для него резкостью проговорил Мелекян. — И вы оставьте это… А Речкалова мы сумеем убедить, что он заблуждается. Да и сама жизнь убедит…
Май на исходе гремел беспрерывными грозами. Но дожди были уже весенние, теплые. На окрестных сопках лиловым пламенем полыхали кусты цветущего багульника. Под окнами заставы — кипень распустившейся черемухи. Одевались зеленью тополя.
Снег стаял даже в самых тенистых, холодных местах, и на границе наступил так называемый период чернотропья.
Тимофей уже по-настоящему втянулся в пограничную жизнь. Теперь он не уставал смертельно в ночных нарядах, без труда переносил любые виды боевой учебы. Службу он старался нести исправно, но прежний огонек в нем все не разгорался.
…Закончились политические занятия, и пограничники высыпали во двор.
Кто свертывал папироску, кто уселся на скамейке, кто побежал размяться на турнике. Тимофей с Нажметдиновым сколачивали команды волейболистов, чтобы разыграть молниеносный турнир. Не успели они это сделать, как раздался требовательный крик дежурного:
— Речкалова к начальнику заставы!
Переглянувшись с Нажметдиновым, Тимофей поправил погоны, развернул широкие плечи и зашагал вслед за дежурным в канцелярию заставы. Приведя Тимофея, дежурный доложил и вышел.
— Садитесь, товарищ Речкалов, — указал Мелекян на единственный стул. — Я позвал вас на минутку…
Он походил по просторной комнате — от окна к двери, от двери к окну. Остановился возле Тимофея:
— Помните, товарищ Речкалов, наши разговоры о границе? Так вот, должен вам сообщить: вчера ночью на участке соседней заставы взят нарушитель. Нарушитель был вооружен, вступил с нарядом в бой. Даже тяжело раненный продолжал отбиваться…
Тимофей привстал со стула, изумленно раскрыв глаза. Мелекян остановил его жестом:
— Сидите, сидите… Нарушитель, как установлено, — матерый лазутчик. На китайской стороне он убил солдата Народно-освободительной армии и лодочника. Потопив у нашего берега лодку, двинулся в тайгу и напоролся на наряд…
Помолчав, Мелекян жестко добавил:
— Запомните: он мог появиться и на участке нашей заставы. И еще запомните: каждый лазутчик — это враг не только Советского Союза, но и Китая. Враги у друзей всегда общие… Хорошенько подумайте над тем, что я вам сказал…
Из канцелярии Тимофей вышел взволнованный. Вот это да! Вот на чьей стороне правда-то! Получается, что нужно смотреть не в оба, а в десять глаз.