Пока санинструктор работала с ним, как с забором, который нужно побелить, Белоконь смотрел на ее лицо. Сейчас оно напоминало восковую маску – наружу не проступала ни одна эмоция. Веки припухли, будто девушка долго плакала. Впрочем, здесь, в пыли и зловонии вместо воздуха, глаза каждого второго были так же налиты кровью.
Полковник тем временем закурил, воспользовавшись трофейной зажигалкой, и угостил Смирнова, который расположился с ним рядом.
– Нас прижали к Дону, – сказал Дубинский. – Это был наш последний шанс прорваться – с этой стороны.
– И мы его проворонили, – отозвался Смирнов.
Полковник немного помолчал. Потом продолжил:
– Знаешь ведь, что на западном берегу оставалась какая-то пара дивизий? Основные армии фронта уже за рекой.
– В первый раз слышу, товарищ полковник.
– Кукушкины конспираторы… – сказал Дубинский сквозь зубы. – А как тебе объяснили, за что медаль и внеочередное звание?
– Не такое уж внеочередное. Капитаном я уже был, потом разжаловали. А сейчас… Объяснили, как обычно – за успешно выполненное задание.
– Как обычно, да? Эх, кладем разведчиков, а они ни ухом, ни рылом, за что помирают…
– За Родину, – твердо сказал Смирнов. – Разведчики погибают за свою Родину. Иначе и быть не может.
Рита закончила красить спину Белоконя и распорядилась:
– Штаны долой.
– Там может быть серьезное ранение, – зачем-то предупредил сержант.
– Срезать штанину?
– Не надо, стяну так.
По сантиметру отрывая ткань от ног, он опустил свои изорванные бриджи.
Вокруг стонал и вскрикивал полевой госпиталь. Загруженный под завязку грузовик с мертвецами уехал и воротился пустым. Все были слишком заняты собой – одни умирали, зычно проклиная все на свете, другие уходили на тот свет тихо. Посреди этого пекла Белоконь стоял перед девушкой со спущенными штанами и глупо краснел.
Подошел санитар с канистрой. Даже не взглянув на сержанта, он налил в кастрюльку свежей воды и удалился.
Все так же механически Рита принялась отирать кровь между ног пациента. Белоконь обнаружил, что у него просто рассечена внутренняя сторона ляжки – от колена и до паха. Все вокруг было фиолетово-синим и, очень может быть, не работало, но сержанту стало значительно легче. Его рана мало кровоточила, хоть и была глубока. Именно поэтому он все еще находился в сознании.
Девушка полила ногу йодом – у Белоконя потемнело в глазах, и он едва удержался от крика. Затем она достала из сумки иглу с вдетой ниткой.
– На ногах устоишь? – спросила Рита.
Белоконь установил винтовку справа от себя, перенес на нее часть веса и сказал, что выстоит. Ложиться в пыль не хотелось.
По сравнению с йодом боль при зашивании была более долгой, но терпимой. Санинструктор шила быстро и умело, но довольно небрежно. Сержант подумал, что жизнь у малярш полуголодная, поэтому многие из них по ночам шьют транспаранты и другие грубые полотна.
Капитан с полковником выпили из фляги.
– За всех, кто погиб в бою, – сказал Смирнов, – за моих бойцов. Никого из вас не забыл, ребята!..
Дубинский выпил молча.
– Вы молодцы, – сказал он после. – Никто и не надеялся, что вы так хорошо справитесь. Я слышал, как генерал-лейтенант докладывал Ставке… Он так и сказал: «благодаря блестящей операции фронтовой разведки». Твои группы, группы первого и третьего… У немца даже сомнений не появилось, что действуют не передовые отряды наступательной армии, а всего несколько диверсионных команд. Фриц-то до сих пор уверен, что на юге вот-вот начнется контрнаступление.
– Товарищ полковник, – сказал Смирнов и выразительно огляделся.
Еще минуту назад капитан был слегка навеселе. Теперь он собрался, лицо его окаменело, а глаза стали ясными и внимательными.
– Да брось ты, капитан, – сказал Дубинский и махнул рукой. – Я знаю, где и когда можно говорить открыто. Все это – уже не тайна, хоть в рупор кричи – ничего не изменишь. А главное я уже сказал: все силы сейчас за Доном. Остававшиеся части удалось переправить лишь потому, что немец готовился к удару с юга. Там сейчас их самое уязвимое место, нежное брюхо. И никак не получится убрать его быстро.
Белоконь старался слушать его внимательно, но не преуспел – Рита закончила шить и снова полила бедро йодом. Затем она намазала этой животворящей влагой мелкие царапины на ногах сержанта и перешла к покраске паха. Кроме того, что это было неловко, существовала опасность сжечь кожу – ведь йод никогда не относился к тем растворам, которым можно смело доверить это место. Белоконь подумал было, что санинструктору виднее, однако безразличие девушки говорило само за себя. Возражать было поздно – дело сделано…
Офицеры тоже не проявили участия к его мытарствам. Полковник опорожнял портсигар, выкуривая папиросу за папиросой. Капитан приканчивал фляжку. Наконец Дубинский произнес:
– Сегодня… сегодня была надежда чего-то достичь. Была. Но получилось, что мы сами попались на тот же трюк. Не мы одни умеем строить обманки, капитан, немец тоже на это горазд. Это же надо, бутафорская линия обороны такой длины! Километров пять, мать их. Понарыли, как муравьи, тьфу!.. Знаешь, почему фрицы не поперли на нас сразу? Могли бы ведь отбиться и тут же контратаковать…
– Почему же? – спросил Смирнов.
– Потому что боятся за брюхо. За свое нежное южное брюхо. Думают, наше сегодняшнее наступление – обманный маневр. Поэтому поровняли нас бомбами и успокоились. И можно эвакуировать штаб и даже раненых. Сутки-двое в запасе, потом нас просто сметут.
Смирнов встал на ноги и едва не упал – его порядком штормило. Пришлось снова опуститься.
– Если этот чертов юг так важен, – сказал он, – почему бы не собрать там кулак? Дали бы фашистам по пузу!..
– Капитан, все гораздо сложнее, – сказал Дубинский. – Но об этом нужно спрашивать не меня. А лучше никого не спрашивать. Тебе и так снова дали всего лишь «За боевые заслуги». А по уму надо бы героя или хоть орден.
– Ничего, я не гордый.
Белоконь к этому времени облачился в свою пострадавшую форму. Зашитая нога уже была стянута куском чистой ткани. Санинструктор Рита собралась было идти, но ее остановил оклик Смирнова:
– Рита, взгляни на этого бравого сержанта! Совсем недавно он спас тебя, сам того не зная.
Девушка свирепо глянула на распустившего язык капитана. Но тот был пьян и невозмутим. Санинструктор уставилась на Белоконя, будто увидела его впервые. Эмоции ее вдруг преобразили – это была совсем другая Рита, живая. Немного растерянная, точно ее только что разбудили, симпатичная девушка. Ничего, кроме непонятного взгляда, сержант не дождался. Девушка кивнула полковнику, собрала вещи и перешла к свежим раненым.
За короткий срок обработки одного сержанта количество пациентов полевого госпиталя возросло вдвое. Место, где лежал умирающий Еремин, было теперь очень далеко от крайних рядов со стонущими бойцами.
Белоконь вытянулся перед поднявшимся Дубинским. Он не представлял, что будет делать дальше.
– Товарищ полковник, разрешите… вернуться к батарее?..
Дубинский посмотрел на него с удивлением.
– Ах, да, – сказал он, – ты же добирался сюда все это время… Еремин говорил, что видел эту желтую лошадь, когда его везли. Волновался он, что ты пропал… Вот что, сержант: нет у нас больше батарей. Две сорокопятки на ходу – вот и вся артиллерия. И людей больше нет. Из всего моего стрелкового полка на ногах пара взводов – даже на роту не наберется. Многие здесь лежат, вокруг нас… Вот что, оставайся пока при госпитале. Командирую тебя в помощь санитарам. Заодно будет и отпуск по ранению, хоть тут особо и не отдохнешь. Будешь живой – найдешь часть на том берегу… если госпиталь успеет переправиться. Приказ ясен?
– Так точно, товарищ полковник.
– Приступай к выполнению.
Дубинский ушел. Белоконь остался посреди жуткого стонущего поля. В полном здравии пребывал лишь уснувший между ранеными Смирнов. Белоконь решил, что у капитана нервы, как стальные канаты, ведь спать здесь было совершенно невозможно. Даже просто дышать было трудно. Впрочем, на то он и разведчик.
Сержанту тоже не мешало бы отдохнуть. Стоять он больше не мог. Он осторожно сел на место полковника. Нога болела гораздо сильнее, чем до йода, а перед глазами все плыло. Белоконь окликнул санитара с ведром – то уже был другой, он поил бойцов, – и получил полную кружку прохладной воды. Выпив ее залпом, он привалился к Смирнову, накрыл лицо грязной пилоткой и отключился.
Его растолкал Смирнов.
– Сержант, нашел место дрыхнуть! Люди умирают, а ты храпака даешь!
– Это капитан храпел, – сказали откуда-то сбоку.
– Да тебя контузило, солдат, – отозвался Смирнов. – Я сюда не спать пришел.
Белоконь сел и спросил чужим хриплым голосом:
– Сколько сейчас?
– Чего?
– Часов.
– Десять утра, – сообщили сбоку.
– Солдат! – рявкнул Смирнов. – Помолчи, родной, подумай о вечном. Твои часы, небось, врут. Или вообще остановились, когда в атаку ходил. Сейчас где-то четыре часа дня, сержант.
– Того же дня?
– Ну а какого?..
Солнце уже не палило, на него наползли тучи. Пыль осела, и в воздухе стоял запах мочи, разложения и йода. Мух стало еще больше, они тупо тыкались прямо в лицо. Госпиталь разросся до бывших командных блиндажей. Там стояли две полуторки – все, что осталось от штаба. Еще дальше в небо поднимались несколько столбов дыма – это на передовой догорали последние танки.
Белоконь прислушался к своему телу. Мышцы ныли, особенно болело между ног. Зашитая рана тоже давала о себе знать. В голове шумело. Несмотря на это, он чувствовал себя отдохнувшим.
Сержант посмотрел на Еремина. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что командир батареи мертв уже пару часов. На солнце трупы разлагаются особенно быстро.
Смирнов собрался уходить.
– Бывай, сержант. Может, еще увидимся.
– Товарищ капитан! – сказал Белоконь. – Надо отнести лейтенанта к грузовику.