Здесь, под небом чужим, я – как гость нежеланный,
Слышу крик журавлей, улетающих вдаль.
Сердце бьется сильней, слышу крик каравана,
В дорогие края провожаю их я.
Слова кривоваты, что взять с ворованных – и никто не заявит о плагиате (желающие подробностей могут открыть главу «По горячим следам давно остывшего лапшевника», где о «Журавлях» рассказано применительно к месту).
Нет, песни эти появились тогда, когда стало понятно, что война уже близится к концу. Песни были незаёмными, собственными. Искренние и убедительные, замечательно звучащие, рассчитаны они были не на каких-то осевших на чужбине соотечественников, а на тех, кто шёл на Берлин, и кому надлежало вернуться потом обратно. Наверное, существовал и заказ, спущенный с верхов, только никакой заказ и никакие посулы не заставят написать такие вот песни.
И под звездами балканскими
Вспоминаем неспроста
Ярославские, рязанские
Да смоленские места.
Вспоминаем очи карие,
Тихий говор, звонкий смех…
Хороша страна Болгария,
А Россия лучше всех!
Писано в 1944 году, а в 1948 – никак, видать, не могли заглушить память людей об увиденном, видать, сильно их поразившем – тема развивалась.
Немало я стран перевидел,
Шагая с винтовкой в руке, —
заявлял полуслепой Михаил Исаковский. –
И не было горше печали,
Чем жить от тебя вдалеке.
Конечно, это те же самые «Журавли», хоть вывернутые наизнанку, переиначенные, зато направление теперь задано иное. Журавли сейчас летят не на родину, летят, оставляя суровый край, что с них взять, неразумных птиц.
Летят перелетные птицы
Ушедшее лето искать.
Летят они в жаркие страны,
А я не хочу улетать.
А я остаюся с тобою,
Родная моя сторона!
Не нужно мне солнце чужое,
Чужая земля не нужна.
Должно быть, и этого мало, и в 1953 году советская эстрада старается убедить слушателей, что наш серый хлеб по сравнению с ихней халвой не в пример и сытнее, и слаще, и черней.
Бананы ел, пил кофе на Мартинике,
Курил в Стамбуле злые табаки,
В Каире я жевал, братишки, финики с тоски,
Они по мненью моему горьки,
Они вдали от Родины горьки.
От чьего лица сии душевные излияния? От лица торгаша-моремана, ходящего на сухогрузе (про таких морячков, поставщиков барахолок и рынков, упоминается во второй части главы «Немного о Марксе, ещё меньше об Энгельсе, а заодно – о дорогом Леониде Ильиче, прибавочной стоимости и много ещё о чём»)? Признаётся в идейно выдержанной любви к родине, отбивая лихой матлот.
А там настал черёд и тех, кто задержался на ихней чужбине, как «медвежатник» по кличке «Огонёк» из фильма «Ночной патруль».
Я не знал, сам не знал,
как я верен тебе,
О тебе горевал
безутешной тоской,
От тебя уходил
к неизвестной судьбе
И не мог ни на час
я расстаться с тобой.
Нету свету,
Счастья нету
Посреди чужих людей.
Даже птице
Не годится
Жить без родины своей!
И логическим завершением темы стала песня, которая прозвучала целиком в картине «Ошибка резидента», но была написана раньше, её пели, не зная автора, как безымянную.
Рекламный плакат фильма «Ночной патруль», хотя чего его рекламировать – и так один из самых популярных фильмов эпохи
Рекламный плакат фильма «Ошибка резидента». Почему режиссёр не остановился на этом? Уже фильм «Судьба резидента», где множество великолепных актёрских работ, драматургически беспомощен. А дальше – стыд и позор
И окурки я за борт бросал в океан,
Проклинал красоту островов и морей,
И бразильских болот малярийный туман,
И вино кабаков, и тоску лагерей…
Зачеркнуть бы всю жизнь и сначала начать,
Улететь к ненаглядной певунье моей!
Да вот только узнает ли Родина-мать
Одного из пропащих своих сыновей?
Какими средствами можно избыть эту тоску, тоску людей, живущих в своём дому, будто на чужбине? Только ею, родимой, водкой. Опрокинуть стопарь и заполировать пивком. Или быть неистребимым до самых фибров души оптимистом. И опять вспомнился писатель Иосиф Дик, как ловко пил он водку, брал со стола зубами лафитник и опрокидывал в рот содержимое, а лафитник потом ставил аккуратно на место. Всем бы так. Только закусить было несподручно, вилку нечем держать.
И счастье, что были шалманы, павильоны «Пиво-воды» (буфет-стойка, серого мрамора столик на высокой подпоре), забегаловки, блинные и пельменные. Забыться хотелось и служивому человеку. Как оно там?
У павильона «Пиво-воды»
Стоял нетрезвый постовой.
Милиция ведь народная, и постовой-служивый тоже – частица народа. Со всеми вместе. Вышел и упал.
И пока он лежит, следует рассказать о периоде «немного позже».
Общество, тем более, словно китайская пагода, организованное так иерархически как советское, имеет множество страт, разделов и подразделов, уровней, подуровней, сбокуприпёк. Например, рабочие, колхозники и где-то рядом, но на отшибе, если не сказать на выселках, эдакий 101-й интеллектуальный километр, – народная интеллигенция. Деление может идти по возрастному принципу: старики, которым везде у нас почёт, молодые, которым везде туда и дорога, но которые из вежливости должны – и в общественном транспорте, и в дверях, и много где и когда – уступать место старикам, а заодно уж пассажирам с детьми, инвалидам, в том числе из разряда «без рук, без ног», и беременным женщинам без числа. Население делилось на учащихся и работающих, за исключением недееспособной уже либо ещё части, и на тех, кто работать либо учиться не хотел принципиально – тунеядцы, алкоголики, разная «плесень», например, стиляги, с этими успешно боролись милиция и комсомольские патрули плюс общественность плюс все желающие, которым небезразличны наше будущее и настоящее.
А вот другое членение, несоцилогическое. В шестидесятых годах советские люди вдруг, сами того не сознавая, поделились на физиков и лириков. Борис Слуцкий, написавший стихотворение с таким названием, подобно библейскому персонажу, дал имена существовавшим дотоле явлениям и объектам. Но явления и объекты нуждаются в поименовании, иначе их не замечают, они как бы до поименования и не существуют в полной мере.
И вот теперь в молодежных кафе, вместо того, чтобы пить кофе (какой – неведомо, но с цикорием), чай (грузинский, по преимуществу, вариант – азербайджанский), сухое вино, есть мороженое и танцевать, устраивали диспуты на тему «Нужна ли в космосе ветка сирени?».
Грузинский чай имел даже какой-то вкус
Отдаёт бредом, потому что сирень, известно каждому, без воды долго не простоит. Цветы и листья обмякнут, а там скукожатся, начнут осыпаться. Чтобы сирень была свежа, её следует поставить в вазу с водой, а если букет объёмный, в обхват – сирень ломают охапками, она от того, говорят (может, только и говорят), лучше растёт – букет ставят в бидон или в ведро. Устроителям дискуссий и мысли не приходило, как, собственно, отправить такой бидон, такое ведро на космическую орбиту. Зато было досконально известно, что при строительстве космических станций будут востребованы пенопласты, чудо-материал, особенно в условиях космоса: «Но самыми “воздушными” (в прямом и переносном смысле слова) являются пенопласты. Словно сотканные из пластмассовых пузырьков, заполненных воздухом, эти материалы легче пробки». Какие преимущества рядом с другими земными материалами – прочность, легкость, теплоизоляция. И вывод: «Когда же придет время возводить межпланетные станции, конструкторы и зодчие первым долгом вспомнят, по-видимому, именно о пенопластах. Если, разумеется, в космическую приемную комиссию не попадет архитектор, строивший вестибюли метро на манер Хеопсовых пирамид!». Читай: как бы в отделке интерьера межпланетных станций не начали применять гранит и мрамор, материалы дорогостоящие и помпезные, которыми отделан уходящий в прошлое «сталинский ампир».
Все советские люди, за исключением самых никчёмных и асоциальных, мечтали надеть один коллективный скафандр и отправиться на космическом корабле к станции, утеплённой пенопластами, а потому не боящейся вселенского холода.
Туристы.
Разве это туристы? Скорее работники ОБХСС в контрольном походе
Что же до общественных элементов и страт, имелись элементы и страты как бы мерцающие или пульсирующие, а потому и не уловляемые никакими социологическими сетями и бреднями. К примеру, бывшие зеки. Или вышел срок, или амнистирован – справка об освобождении в руки, сумма, указываемая прописью, такая же малая, как графа, в которой за неё надо расписываться, билет. И человек, пробывший лет десять или возле того вдалеке от повседневной жизни, отвыкший распоряжаться деньгами, не знающий что и почём на вольном воздухе, отправляется в дальнюю дорогу, прямо как в песне о Таганской тюрьме и прозорливой цыганке с засаленной колодой карт. Бывало, и трети пути не проехал этот бывший человек и бывший нечеловек, а деньги вышли вчистую, как добираться дальше − неведомо, что есть и как жить в чужих местах − непонятно. Такой путешественник себе поперек зависает в пространстве, а потом – не сразу, медленно, неуклонно – откатывается вспять, туда, откуда ехал, туда, где жизнь ясна и знакома, где можно существовать дальше. Иногда предпринимает он новую попытку – собирает деньги на билет, едет. И снова возвращается обратно. И эти люди − какая-то часть общества, и они должны составлять некую страту, но какую? Статистики и социологи о том умалчивают, оставляя решать вопрос представителям транспортной линейной милиции и участковым на местах.