— Нет, — мотнул головой Андрей.
— Странно. Ты предпочитаешь действовать как автомат, руководствуясь заложенной в тебя родителями программой, или сам выбирать свой путь?
— Я не следую никакой программе. Я выбрал все сам.
— Это очень просто проверить. Можешь ты хоть раз отступить от своих правил? — Кобыл погремел в кулаке черными метками Андрея. — Если не можешь, значит, никакой свободы у тебя нет.
Андрей не знал, что ответить. Он запутался. С Кобылом всегда было так: при помощи каких-то аргументов учитель загонял его в зыбучие пески, где, куда ни ступи, трясина неправды, и остается только тупо стоять на одном месте, упрямо повторяя одно и то же. Так было и в прошлый раз: он не мог ответить, почему слабых обязательно надо защищать, просто твердил, что надо — и все. И вот сейчас он снова дурак дураком, и мир вокруг стал каким-то чужим и незнакомым. В знакомом Андрею мире многое было само собой разумеющимся: держи данное слово, не предавай, не подставляй друзей, не беги от драки и не напрашивайся на нее, делай добро всем, кому можешь, поддержи падающего, утешь плачущего, успокой боящегося, развесели унылого… А у Кобыла все делалось туманным и расплывчатым, и на каждый случай существовали какие-то сложные алгоритмы, и по всему выходило, что Андрей дурак — хотя выводы вроде бы Кобыл делал те же самые. Или почти те же.
— Может быть, и нет, — сказал он, уже изрядно рассерженный — в таких случаях он говорил короткими фразами. — Ну и черт с ней тогда.
— Ну, вот мы и пришли к выводу, что в критических ситуациях принципы могут оказаться важнее свободы. — Кобыл развел руками. — Ладно, было хорошо, но урок подошел к концу.
Андрей встал с бревна. Чувствовал он себя как отбивная.
— Максим Максимович? — Рукопожатие Жеребцова было в меру крепкое, в меру мягкое, сухое — профессиональное. — Садитесь, пожалуйста.
Кабинет располагал. Его хозяином был мужчина, поэтому ноги вошедшего не утопали в ковре, кресла и пуфы не угрожали удавить в плюше, и по стенам не вились традесканции — напротив, все было очень аскетично, сдержанно, в серых и белых тонах.
— У меня разуваются, — предупредил Жеребцов.
Максим Витер снял обувь, прошел следом за учителем и сел на указанное место — обтянутый черной кожей стул. Жеребцов уселся напротив.
— Вы хотели поговорить об Андрее?
— Да. — Жеребцов вынул из стола планшетку,[4] что-то вызвал на дисплей — видимо, личное дело ученика. — У нас сегодня был урок прикладной этики, и я убедился, что нам нужно срочно поговорить.
— «Отрезанные лавиной»? — спросил Максим.
— «Подводная лодка». — Педагог улыбнулся. — Названия и декорации меняются, суть остается той же. У них сейчас еще идут занятия, а вы, как я понял, человек свободной профессии — я и решил вызвать вас днем, не откладывая на вечер.
— Попробую угадать. Андрей стал чемпионом смерти.
— Бинго! — Жеребцов встал и начал прохаживаться по комнате. — Попробую теперь я угадать: вы в школе тоже были?..
— Бинго, — согласился Максим.
Не нравился ему этот разговор. Впрочем, ему вообще не нравились преподаватели этики. В лучшем случае это были продавцы воздуха. В худшем — растлители малолетних. Не в сексуальном плане. Он сейчас пытался определить, к какой из двух категорий относится этот.
— Попробую угадать еще кое-что. У вас дома много старых книг, и Андрей их с удовольствием читает.
— Угадали.
— А вы уже объясняли ему разницу между старыми книгами и реальной жизнью?
— Неоднократно.
— Вы позволите задать вам жесткий вопрос?
— Да, конечно.
— Вам не кажется, что сын копирует вашу поведенческую модель? Модель — будем откровенны — неудачника?
— Нет, не кажется. Я в этом уверен. Равно как уверен и в том, что моя жизнь удалась. У меня есть все, что нужно человеку: любимая женщина, дети от нее, дом и профессия, в которой я кое-чего стою. Этого более чем достаточно.
— Угу. Ну что ж, человека, у которого есть все, что ему нужно, определенно нельзя назвать неудачником. Беру свои слова назад и приношу извинения. Вы молодец, Максим. Вы умеете держать удар, Андрей пошел в вас, но меня как педагога беспокоит его будущее. Не сомневаюсь, вас как отца — тоже.
— Беспокоит. Так что неправильно с будущим Андрея?
— В психопрофиле я записал это так: виктимное поведение в сочетании с конструктивной агрессией. Поясню, что это значит. С одной стороны, в обеих играх — «Пистолет» и «Черная метка» — Андрей проявил виктимность. Он добровольно вызвался остаться жертвой в первом случае и оставил себе свои черные метки во втором. Но при этом в первой игре он завладел пистолетом и всех построил, а сам остался последним, а во второй — схитрил, отказавшись раздать свои черные метки. Он готов решать за всех и нарушать правила, чтобы отвоевать себе возможность поступать в соответствии со своими представлениями о морали.
— И что?
— Буду совсем откровенен: согласно статистике, восемьдесят шесть процентов найденных и установленных террористов в школьных тестах показывали именно эти характеристики. Вот чего я боюсь и о чем беспокоюсь.
— Понятно. Да, вы правы, это и в самом деле причина для беспокойства. Я могу идти?
— Конечно. До звонка пятнадцать минут. Было очень приятно увидеться и поговорить.
Максим не мог, в свою очередь, сказать того же учителю. Ему неприятен был и сам Жеребцов, и разговор с ним, поэтому он ограничился коротким:
— До свидания.
И только уже спускаясь по лестнице, Максим понял. Он же не обязан был меня вызывать. Написал отчет, добавил к профилю — а там зазвенит у кого звоночек на такое совпадение с данными статистики, не зазвенит, ну какое преподавателю дело? А он меня вызвал. Чтобы сказать мне, что Андрей может оказаться в зоне особого внимания. И я заодно. Не сегодня, не завтра, но можем. Максим скривился. Жеребцов не рискнул ни исправить отчет, ни хотя бы смягчить выводы, но предупредить — предупредил. Не каждый бы на его месте на это пошел. И еще… Жеребцов не напомнил, что естественный иммунитет истек, — но напомнила игра. Не зря ее вводят в курс этики именно тогда, когда детям исполняется тринадцать. С этим тоже нужно что-то решать так или иначе. Делать вид, что ничего не изменилось… безответственно.
Школьный двор пока еще пустовал. Взрослый на скамейке выглядел бы неуместно — да и прохладно вдруг сделалось, ветер поднялся. Максим подумал — и решил подождать сына у метро на станции «Славутич».
Когда говорят «кафе у метро», то представляют себе набитое людьми гудящее заведение, броуновскую толкотню и все прелести скоростного кормления. Действительности это соответствует три с половиной часа в день — в утренний и вечерний часы пик и в обеденный перерыв. А в полдвенадцатого в «Солнышке» было чисто, пусто и тихо. И человек за стойкой с видом нейрохирурга колдовал над джезвой — готовил кофе по-турецки явно для кого-то из своих. А за крайним столиком у стеклянного барьера сидела не менее явная прогульщица — девочка лет тринадцати, в которой Максим узнал одноклассницу Андрея по имени, кажется, Зоя. Не узнать «Дубровского» было воистину мудрено — уж больно колоритный экземпляр: джинсы оборваны, курточка — вполне приличная и модная — засалена на рукавах и у ворота до крайней степени, совсем новые «бегунки» уже разбиты так, что выглядят сущими лаптями, жирные волосы сосульками падают на лоб, усеянный россыпью прыщей. И, нимало не заботясь о лишней складке на том месте, где должна быть талия, эта девица увлеченно угощается гамбургером.
Пока Максим думал, узнавать ее или нет, она развернулась к нему и буркнула:
— А я вас знаю. Вы Витера папа. Что, Кобыл в школу вызывал?
Максим заколебался было — но потом решил, что проявлять такт здесь как раз неуместно.
— А вы, наверное, Зоя. Да, вызывал.
Девица кивнула, как бы одобряя собственную прозорливость, а потом с прямо-таки подкупающей откровенностью сказала:
— Дурак ваш Андрей. Жалко.
— Почему? — поинтересовался Максим. — Почему дурак и почему жалко?
— Дурак, — Зоя дожевала гамбургер и, игнорируя салфетку, вытерла рот рукавом, — потому что понял, зачем эта игра, и сразу разболтал. А жалко — потому что… вы сами знаете. Агнец он. Все бараны, а он агнец.[5]
— Разболтал… — сказал Максим. — А ты не думаешь, что из-за того, что он разболтал, кто-то еще мог если не понять, то хоть почувствовать, что это за игра?
— А зачем? Кто сам не понял — тот шлепель. Ненавижу шлепелей.
«Шлепель, — усмехнулся про себя Максим. — А в моем детстве говорили — „думб“».
— А ты не думаешь, — серьезно повторил Максим, — что презрение к шлепелям — это тоже игра? Не менее полезная, чем сегодняшняя?
— Это не игра. — Зоя вдруг сделалась похожей на неопрятную черную кошку, в поле зрения которой появилась собака. — Это по правде. Вы что, сами не знаете? Они же любят добреньких. Значит, нельзя. Зачем? Пусть им будет противно хотя бы. Эти шлепели же не будут меня защищать?
Девочка, подумал Максим. Из иммигрантской семьи, наверняка большой. И наверняка из нелегалов, которых прихватили уже по нашу сторону границы.
— Полезная игра, — нахмурился он, — чтобы те, кто что-то понимает, сами отгородились бы от остальных. И чтобы никому не хотелось их защищать. Или слушать.
— Никто никого не защищает! — Зоя уже натурально выгнула спину и зашипела, только что уши не прижала. — И никто никого не слушает! И всем наплевать! А кто много болтает — тех потребят первыми! А меня — нет! Меня противно!
— Ты первая в семье? — спросил Витер.
— Вам какое дело? — Она быстро вытерла рукавом глаза, подхватила рюкзачок, соскочила с высокой табуретки и помчалась к выходу с прытью и грацией убегающего слоненка. Слонята бывают на удивление грациозны.
Бедный ребенок, подумал Максим. От страха пойти на роль добровольного изгоя, заставлять всех ненавидеть себя, а себя — ненавидеть всех, проявлять сто