(Рис.1. Митра и царь Антиох).
Правитель Коммагены, со стороны матери являвшийся потомком Селевкидов из Сирии и возводивший свой род по отцу к Дарию, сыну Гистаспа, сливает воедино память о своем двойном происхождении и ставит в один ряд персидских и эллинских божеств и обряды точно так же, как в его роду имя Антиох перемежалось с именем Митридат.
Подобным же образом, в соседних областях правители и иранское духовенство в разной степени подверглись влиянию греческой цивилизации. При Ахеменидах любой народ, проживавший между Понтом Эвксинским и Тавром, благодаря терпимости центральной власти имел возможность сохранять свои местные культы, равно как и свой язык и свои собственные обычаи. Но во время великой смуты, вызванной крушением персидской империи, все политические и религиозные барьеры исчезли, разнородные расы внезапно вынуждены были войти друг с другом в соприкосновение, и, в результате, внутренняя Азия прошла через этап синкретизма, аналогичный тому, который мы можем более ясно наблюдать в Римской империи. Сближение всех теологий Востока и всех греческих философских систем породило самые неожиданные сочетания, и соперничество между этими разнообразными учениями сделалось чрезвычайно активным. Многие из магов, расселившихся по территории от Армении до Фригии и Лидии, разумеется, отбросили в то время всякую былую сдержанность, занялись оживленной пропагандой, и, так же, как и евреям в ту эпоху, им удалось объединить вокруг себя некоторое количество прозелитов. Позднее, преследуемые христианскими императорами, они, так же, как и знатоки Талмуда, были вынуждены возвратиться к своей былой односторонности, замыкаясь во все более неприступном ригоризме.
Безусловно, именно в период нравственного и религиозного брожения, вызванного македонскими завоеваниями, митраизм обрел более или менее определенную форму. К времени своего распространения в Римской империи он уже вполне сформировался. Его догматическая система, равно как и традиции богослужения, должны были иметь уже вполне устоявшийся вид с самого начала его проникновения сюда. К сожалению, мы не можем точно установить в каком регионе и в какой момент маздеизм приобрел те черты, которые отличают его в Италии. Наше полное неведение относительно религиозных движений, потрясавших Восток в эпоху Александра, почти полное отсутствие прямых свидетельств по истории иранских сект на протяжении первых трех столетий до нашей эры служит основным препятствием к получению верного представления о развитии парсизма. Мы можем лишь попробовать выделить основные факторы, вызвавшие трансформацию культа малоазийских магов, и попытаться показать, как различные влияния в разных регионах по-своему изменяли его характер.
В Армении маздеизм слился с местными национальными верованиями и с некоторыми семитскими элементами, пришедшими из Сирии. Митра оставался одним из главных божеств в этой синкретической теологии, сложившейся под таким тройным влиянием. Как и на Западе, одни видели в нем божеств огня, другие идентифицировали его с Солнцем, и с его именем связывались иноземные легенды. Рассказывали, что он родился от инцестуальной связи Ахура Мазды со своей собственной матерью или даже, что его породила на свет простая смертная женщина. Мы не возьмемся настаивать на этих отдельных мифологемах, так же, как и на иных, аналогичных им. Особая смесь никак не связанных между собою доктрин, каковую представляет собой религия армян, по всей видимости, не имеет никакого отношения к митраизму, кроме частичной общности их происхождения.
В остальной части Малой Азии изменения, произошедшие в маздеизме, были гораздо менее глубокими, чем в Армении. Никогда не переставала ощущаться вражда между местными культами и той религией, адептам которой было угодно возводить себя к иранским корням. То чистое учение, носителями которого являлись огнепоклонники, вряд ли могло быть совмещено с оргиями, справляемыми в честь возлюбленного Кибелы. Тем не мене, в течение долгих столетий, которые маги-пришельцы прожили в мире среди автохтонных племен, некоторое сближение религиозных учений двух народов, разумеется, должно было произойти. В Понте Митра изображается на коне, как Мен, лунный бог, почитавшийся на всем полуострове. В другом месте его облекают в анаксириды (anaxyrides — брюки) с широким вырезом, напоминающие об увечье Аттиса.[45] В Лидии пара Митра-Анахита превратилась в Сабазия-Анаит[46]. Других местных богов удобно было отождествить с могучим язатом. По-видимому, жрецы этих малокультурных краев были вынуждены приводить свои народные божества в соответствие с теми богами, которым поклонялись правители и знать; но мы слишком мало знаем о религиях тех областей, чтобы иметь возможность установить, что дали они парсизму и что от него заимствовали. Поэтому мы лишь констатируем факт взаимного их влияния, не берясь измерить его глубины. Это влияние, сколь поверхностным ни желали бы его представить [47], несомненно, подготовило почву для того тесного союза между мистериями Митры и Великой Матери богов, который должен был впоследствии осуществиться на Западе.
Когда в результате походов Александра греческая цивилизация распространилась на всю внутреннюю Азию, она вплоть до отдаленных уголков Бактрии пределах всей Бактрии заставила маздеизм считаться с собою. Тем не менее, иранизм, — если мы можем употребить такой термин, — никогда не сдавал позиций перед лицом эллинизма. Сам Иран довольно скоро вновь обрел как политическую независимость, так и свою моральную автономию. В целом, эта сила сопротивления персидских традиций, противодействующая всякой ассимиляции, в других местах легко достигаемой, является одной из выдающихся черт в истории взаимоотношений Греции с Востоком [48]. Малоазийские маги, тем не менее, оказались значительно ближе к очагам западной культуры, чей отблеск и задел их гораздо в большей степени. Их культы, устоявшие против того, чтобы быть поглощенными религией иноземных завоевателей, вошли в сочетание с нею. Для того, чтобы согласовать варварские верования с эллинистическими идеями, прибегли к испытанному методу отождествлений [49]. Была сделана попытка перенести обитателей Олимпа на маздеистские небеса: Ахура Мазда, в качестве Высшего Божества, был отождествлен с Зевсом; победоносный герой Веретрагна — с Гераклом; Анахита, которой посвящался бык, — слита с Артемидой Таврической; пошли даже на то, чтобы сделать маздеистские храмы местом действия мифа об Оресте[50]. Митра, уже признанный в Вавилоне равным Шамашу, естественным образом был сближен с Гелиосом; но он никогда не занимал рядом с ним подчиненного положения, и его персидское имя в богослужении никогда не заменялось переводным, как имена других божеств, которым поклонялись в мистериях.
Эта попытка установить синонимию между именами, на самом деле никак не связанными друг с другом, не осталась на уровне простого жонглирования мифологическими системами. Ее важным следствием стало то, что неотчетливые персонификации, сложившиеся в воображении Востока, заимствовали и обрели те же конкретные формы, в которые греческие мастера облекали своих олимпийских богов. Возможно, прежде их никогда не представляли антропоморфно, либо, если даже существовали какие-либо их изображения, то, наподобие ассирийских идолов, они были причудливы и грубы. Пленительная форма эллинистического идеала, в которой воплотились маздеистские герои, неизбежно изменила их внутреннюю природу, — в них был смягчен экзотический элемент, и они сделались более приемлемыми для западного мира. Таким образом, одно из обязательных условий успеха иноземной религии в римском мире было достигнуто именно тогда, когда около II в. до н. э. скульптор пергамской школы изваял патетическую группу, изображавшую таврохтонного Митру, за которым отныне закрепилось по общему обычаю почетное место в апсиде гротов (spelaea).[51]
Искусство не только смягчило все то, что в этих грубых мистериях могло смутить дух, воспитанный греческой школой. Философия также стремилась примирить выраженное в них мировоззрение с собственными учениями или, скорее, само азиатское духовенство взялось найти в своих священных традициях нечто подобное теориям философских школ. Никакая из этих школ не проникалась расположением к объектам народного поклонения столь же охотно, как школа стоиков, поэтому, именно эта секта оказала глубокое влияние на формирование митраизма. Один из древних мифов, воспетых магами, дошел до нас в передаче Диона Хризостома[52], поскольку этот миф рассматривали в качестве аллегории стоической космологии; наряду с ним и другие персидские представления были сходным образом приспособлены к пантеистическим взглядам последователей Зенона. Мыслители все более приучались отыскивать в догматах и ритуальных обычаях Востока смутные отражения античной мудрости, и такая тенденция столь удачно сочеталась с претензиями и интересами маздеистского духовенства, что последнее не могло не приветствовать ее всеми своими силами.[53]
Приписывая верованиям магов излишнюю значительность, которой та не в коей мере не обладала, философская спекуляция, тем не менее, проявляла в целом больше консерватизма, нежели новаторства. Одним уже тем, что она придавала наивным, зачастую, легендам символическое значение и нелепым с виду ритуальным традициям предлагала рациональное объяснение, она выражала стремление к их упрочению. Если теологические основания этой религии подверглись существенным модификациям, то ее богослужебная сфера оставалась относительно стабильной, и изменение догмата сочеталось тут с почтительным отношением к ритуалу. Суеверный формализм, который обнаруживают подробные предписания Вендидада, несомненно, свойственен времени, предшествовавшему эпохе Сасанидов. Жертвоприношения, которые совершали во времена Страбона осевшие в Каппадокии маги, во всех деталях напоминают авестийское богослужение. Это те же монотонно произносимые моления с пучками прутьев (барсман) в руках перед жертвенным огнем, те же возлияния молока, масла и меда, те же предосторожности, принимаемые для того, чтобы дыхание служителя не осквернило божественное пламя. [54] Надпись Антиоха из Коммагены в предписываемом ею уложении отражает не меньшее усердие этого правителя в сохранении верности древним иранским обычаям. Царь увенчивает себя славой, преданно поклоняясь богам своих предков согласно древним традициям персов и греков; он желает, чтобы служители в новом храме носили те же персидские жреческие облачения, и чтобы они совершали богослужение в точном соответствии с древним священным обычаем. Шестнадцатый день каждо