Из Баве эта дорога вела не запад в Булонь (Гезориак), порт приписки Британского флота. Две, очевидно, высеченные на месте, статуи факелоносцев, которые были найдены там[57], безусловно, являлись подношением Митре, сделанным какими-нибудь иноземцами-моряками или офицерами флота. Этот важный морской пункт, скорее всего, поддерживал постоянную связь с расположенным напротив большим островом и в особенности с Лондоном, который, начиная с этого времени, стало посещать множество торговцев.
Существование святилища Митры в главном торговом и военном пакгаузе Бретани не должно нас удивлять (Рис. 7)[58].
(Рис. 7. Барельеф, найденный в Лондоне (пам. 267).
В центре группа: таврохтонный Митра с факелоносцами, окруженные двенадцатью знаками Зодиака; в нижних углах — бюсты Ветров; в верхних углах — Солнце на своей квадриге и Луна, правящая упряжкой быков. Надпись читается как: "Ульпий Сильван, второго Августова легиона, вышедший на заслуженный отдых в Аравсионе, исполнил обет" (то есть, вышедший в отставку в Оранже). В целом, ни в какой другой области иранский культ не сохранялся столь определенно, как здесь, в районе, окруженном форпостами. Помимо Йорка[59] (Эбурак), где размещалась главная ставка войск этой провинции, он распространился лишь на запад, в район современного Уэльса, в Карлеон (Иска) и в Честер (Дэва) [60], где располагались лагеря войск, сдерживавших племена силуров и ордовичей, и далее — до самой северной границы своего влияния — вдоль вала Адриана, защищавшего территорию империи от вторжений пиктов и каледонцев. Во всех «пунктах» этой насыпи, по-видимому, имелся собственный митраистский храм, в котором местный коммендант (префект) демонстрировал своим подчиненным пример богопочитания. [61] Таким образом, очевидно, что азиатский бог, вслед за войсками, продвинулся даже в эти северные районы, но мы не способны определить ни то, в какой момент это произошло, ни вместе с какими частями он проник туда. Тем не менее, мы имеем основание полагать, что ему поклонялись здесь с середины II в., и что Германия послужила в этом деле посредницей между далеким Востоком и Британцами, во всей стране раздробленными постоянно между собой.
На другом конце римского мира эти мистерии также справлялись солдатами. Имелись их приверженцы в Ш легионе, лагерь которого помещался в Ламбезе, и на военных постах, охранявших ущелья Ауреса (Aures) или расставленных на границе Сахары.[62] Однако, на юге Средиземноморья они, по-видимому, не приобрели такой же популярности, как в провинциях Севера, и распространение их приняло здесь особый характер. Относящиеся к мистериям памятники, в основном, довольно поздние, обязаны своим появлением здесь в большей степени офицерам или, по крайней мере, центурионам, многие из которых были выходцами из иных земель, нежели простым солдатам, состав которых почти полностью набирался в тех областях, которые они должны были защищать. Легионеры Нумидии сохранили свою приверженность местным, пуническим или берберским богам, и лишь в редких случаях принимали верования своих товарищей по оружию, с которыми их сводило общее воинское ремесло, Таким образом, в Африке персидский культ практиковали, главным образом, по-видимому, те, кого воинская служба призывала сюда извне, и сообщества верных в большинстве своем состояли если не из выходцев из Азии, то, по крайней мере, из рекрутов, прибывших из дунайских провинций.
Наконец, в Испании, в которой, по сравнению со всеми странами Запада, памятники митраизма представлены наиболее скудно, связь их с размещенными там гарнизонами не менее очевидна. На всем пространстве этого огромного полуострова, на котором скопилась масса многонаселенных городов, они почти отсутствуют даже в наиболее значительных городских центрах. Эти памятники с трудом находятся лишь в столицах Лузитании и Таррагоны — Эмерите и Тарраконе.[63] Но в диких долинах Астурии и Галисии был учрежден культ иранского бога[64]. Можно было бы непосредственно связать этот факт с продолжительным пребыванием в этой долгое время непокорной области восьмого легиона Сдвоенного. Возможно, в сообщества посвященных входили, также, ветераны из испанских когорт, которые в качестве вспомогательных частей войск несли службу на Рейне и Дунае, и вернулись к своим очагам принявшими маздеизм.
В действительности, армия внесла свой вклад в распространение восточных культов не только за счет того, что соединяла в своих рядах бок о бок людей, — граждан или чужестранцев, — всего римского мира, сообразно требованиям момента без конца перемещала офицеров, центурионов и даже корпусы из одной провинции в другую и устанавливала, таким образом, на всех границах сеть постоянных сообщений. Выйдя в отставку, солдаты продолжали по возвращении домой исполнять ту обрядовую практику, которая стала для них привычной в армии, что приводило вскоре к появлению вокруг них подражателей. Часто бывало, что они поселялись невдалеке от своего последнего гарнизона, в тех муниципиях, которые постепенно заменили собой располагавшиеся вблизи лагерей лавки маркитантов. Нередко они, также, избирали своим местом жительства какой-нибудь крупный город в той области, где несли службу, чтобы провести остаток своих дней в обществе старых собратьев по оружию: Лион всегда насчитывал в своих пределах значительное число таких старых легионеров из Германии[65], и автором единственной надписи-посвящения Митре, которая обнаружена в Лондоне, является некий отслуживший срок воин из войск Бретани. Случалось, также, что император отправлял таких освободившихся от службы солдат в те или иные назначенные для них территории для создания там колонии: Элуза в Аквитании, вероятно, узнала эту азиатскую религию благодаря ветеранам с Рейна, которых поселил здесь Септимий Север. [66] Часто рекруты, которых военное командование отправляло на самые дальние границы империи, сохраняли в душе любовь к родной земле, с которой они не прекращали поддерживать связи; но когда, освободившись от службы после двадцати или двадцати пяти лет дежурств на посту и сражений, они возвращались к себе на родину, к богам своего города или своего племени, они все равно предпочитали им иноземного покровителя, почитать которого в тайных обрядах научил их вдали от дома какой-нибудь товарищ по палатке.
Тем не менее, распространение митраизма в городах и пригородах невоинственных провинций, главным образом, происходило за счет действия иных факторов, нежели благодаря влиянию армии. Опираясь на свои последовательные победы в Азии, Рим подчинил своей власти многочисленные семитские народы. С того времени, как образование империи обеспечило в ней мир и сделало безопасной торговлю, эти новые ее подданные, благодаря специфическим способностям, присущим их расе, мало помалу сконцентрировали в своих руках всю торговлю на Ближнем Востоке. Как прежде — финикийцы и карфагеняне, сирийцы заселили тогда своими колониями все средиземноморские порты.[67] В эпоху эллинизма они в значительном количестве обосновались в торговых центрах Греции, в частности, на Делосе. Часть этих торговцев хлынула теперь в окрестности Рима, в Путеолы и Остию. Они затевали свои дела, по-видимому, во всех приморских городах Запада. Их можно обнаружить в Италии, в Равенне, в Аквилее, в Тергесте, в Салонах, в Далмации и даже в Малаге в Испании. Торговый интерес завлекал их даже глубоко во внутренние области, во все те места, где они могли рассчитывать реализовать какую-либо выгоду. По дунайской низменности они добрались даже до Сирмия в Паннонии. Особенно густо эти выходцы с Востока заселяли Галлию; через Жиронду они переправились в Бордо и поднялись вверх по Роне до Лиона. Освоившись на берегах этой реки, они заполонили оттуда весь центр провинции, и особенно массово притекали в великую северную столицу — Трир. Они в самом деле наводнили собой весь римский мир. Набеги варваров не способны были умерить их предпринимательский пыл. При Меровингах они еще говорили на своем семитском наречии в Орлеане. Лишь когда сарацины полностью нарушили навигацию в Средиземном море, это смогло остановить их наплыв.
Сирийцы во все времена выделялись своим ревностным усердием в богопочитании. Никакой иной народ, даже египтяне, с таким неистовым пылом не защищали от христиан своих идолов. Когда они основывали колонию, их первая забота состояла в том, чтобы организовать отправление своих национальных культов, и мать-родина иногда даже снабжала их денежными субсидиями, чтобы помочь им исполнить этот долг. Именно так божества Бейрута, Гелиополя и даже Дамаска проникли, в первую очередь, в Италию. [68]
Слово Сириец в общем употреблении имело весьма расплывчатое значение. Это слово, как сокращенная форма от Ассириец, очень часто смешивалось с последним и служило для обозначения в целом всех семитских народностей, подчиненных в древности царям Ниневии и проживавших на территориях вплоть до Евфрата и даже далее. [69] Таким образом, к ним причислялись и члены секты Митры, расселившиеся в долине этой реки, и по мере того, как Рим победоносно продвигался в этом направлении, последних становилось все больше среди «сирийцев», населявших латинские города.
В то же время, торговцы, основывавшие свои торговые дела на Западе, в большинстве своем были служителями семитских Ваалов, а тех, кто поклонялся Митре, представляли, главным образом, азиаты, пребывавшие в более скромном положении. Первые храмы, которые были построены в честь этого бога на западе империи, безусловно, посещали в основном рабы. В Восточных провинциях работорговцы охотнее всего наживались на торговле людьми. Они приводили в Рим из глубин Малой Азии караваны зависимых крестьян, проданных им крупными землевладельцами Каппадокии и Понта, и это привозное население в конце концов, по выражению одного древнего автора, образовало своего рода отдельные города в столице.[70]Но эта торговля не удовлетворяла растущего спроса в опустевшей Италии.
Помимо торговцев, крупным поставщиком невольников была война. Когда мы видим, что Тит за одну свою кампанию в Иудее обратил в рабство девяносто семь тысяч евреев[71], наше пораженное воображение рисует нам толпы невольников, которых поставляли на рынки Запада нескончаемые войны с парфянами и, в частности, завоевания Траяна. Поселения их обнаруживаются в целом ряде портов Средиземного моря. Выше мы уже отмечали их присутствие в Сидоне в Финикии и в Александрии в Египте. Что касается Италии, то даже если в Путеолах и его окрестностях, включая Неаполь[72], встречается сравнительно мало памятников, представляющих собой следы мистерий, это объясняется лишь тем, что во II в. этот город перестал исполнять роль великой кладовой, в которой Рим запасал для себя продовольствие, ввозимое с Ближнего Востока. Тирская колония в Путеолах, доселе мощная и богатая, в 172 г. уже жалуется на то, что численность проживающих в ней сократилась до совсем небольшого количества горожан.[73] После огромных работ, произведенных Клавдием и Траяном в Остии, этот город унаследовал долю от процветания своего кампанийского соперника. Все азиатские религии также вскоре уже обзавелись в нем каждая своим святилищем и сообществом своих собратьев по вере, но ни одна из них на была принята там с такой очевидной благосклонностью, как религия иранского бога. Начиная со II в., здесь располагались четыре или пять посвященных ему грота; один из них, построенный, самое позднее, в 162 г. и сообщавшийся с термами Антонина, находился прямо в том месте, где причаливали приходившие из-за моря корабли (Рис. 8), [74] а другой прилегал к метроон, святилищу, в котором отправляли официальный культ Великой Матери.[75] На юге небольшой городок Анций (Порто д Анцио) последовал примеру своего могучего соседа [76], и в Этрурии Руселлы (Гроссето) и Пиза[77] также оказали теплый прием маздеистскому божеству.