Птица завораживала. У нее было что-то общее с хозяином. Оба повергали в оцепенение, будто гипнотизировали. От обоих исходила хищная сила, которую невозможно было не признать. Что-то, что было за гранью понимания. Птица вытянула шею, вываливая округлый, неожиданно розовый язык, вытаращила глаза, похожие на два спелых лимона. Внутри желтого круга я различила три черных зрачка. Как у виссаратов. Они уменьшились до крошечных точек, и стало совсем не по себе. Птица походила на огромного беркута или черного грифа. Казалось, одним ударом клюва она способна пробить череп.
Судя по всему, карнеху нравилось мое оцепенение. Он подошел к чудовищу, тронул его макушку, почесывая. Почти с нежностью. Птица блаженно закатила глаза, тянулась за рукой. Перебирала мощными лапами.
— Это Асуран. Черный перилл. — Нордер-Галь повернулся ко мне, и я уловила едва различимую ухмылку: — Асуран запомнил твой запах лучше самой чуткой собаки. Он учует тебя за несколько миль. И убьет по одному моему слову, если понадобится.
Теперь карнех почесывал птицу под клювом, и перилл податливо задирал голову. Даже казался не таким грозным. А это значило, что у всех есть слабые места. Любое животное рано или поздно можно приручить, даже самое дикое. Это всего лишь птица.
Нордер-Галь будто читал мои мысли:
— Он подчинится только виссарату. Таким, как ты, Тарис, никогда не приручить Асурана. Не приближайся и не раздражай его.
Я опустила голову, смотрела, как свет ламп отражается в ребристой стали настила. Какое-то время сидела молча, наконец, посмотрела на карнеха:
— Что со мной будет? Прошу, дайте мне ответ.
Он приблизился, ухватил меня повыше локтя, вынуждая подняться на ноги. Пальцы коснулись шеи, запуская по телу дрожь. Во мне все трепыхалось. Губы были совсем близко. Зрачки сузились, карнех прикрыл глаза, шумно втягивая воздух. Ноздри трепетали. Он вдыхал снова и снова:
— Пока меня интересует наир. Очень интересует. А потом ты надоешь, это неизбежно. И послужишь великой цели. Перестанешь быть никем.
Я едва узнавала свой голос:
— Какой? Какой цели?
Я хотела услышать ответ, но боялась настолько, что если бы не его руки, рухнула бы на пол. Я боялась услышать приговор. Нечто, что не оставит ни единого шанса.
Нордер-Галь коснулся носом моей щеки:
— Тебе достаточно знать то, что я позволил тебе узнать. Учись быть покорной, молчаливой. Исполнять все мои желания. И тогда я позволю тебе дольше оставаться собой.
Он хрипло дышал и, казалось, погружался в какой-то дурман, будто вдыхал опий:
— Страх пробуждает наир. Но раскрывает его совсем иное.
Рука зарылась в мои спутанные волосы, щетина царапала щеку. Карнех вдруг отстранился, легко перекинул меня через плечо и занес в другое помещение. Скинул на кровать, застланную серым. Подо мной упруго пружинил матрас. Я бегло осмотрелась. Небольшая спальня с довольно непритязательной обстановкой.
Все было предельно понятно. Виссараты на деле не слишком отличались от обычных мужчин. Я уже знала, что сейчас произойдет. Даже смирилась. Лучше их карнех, один, чем солдатня там, внизу… Я вспомнила, как они приходили. Еще утром. Как от страха стучали зубы. Вспомнила, как кричала Миранда. Я не должна была вспоминать, но коварная память вновь и вновь подсовывала звуки. Будто я слышу их наяву. Хотелось зажать уши. Но тут же стало почти смешно: так вот для кого я себя берегла…
Лучше бы все случилось тогда, когда Питеру почти удалось меня уломать. Он был старше, казался совсем взрослым. С чистыми голубыми глазами и такой улыбкой, что подкашивались ноги. По нему сходили с ума все девчонки, а он выбрал меня. И я даже не верила, все искала подвох. Я была серенькой скромницей, не то что другие девочки. Питер ухаживал целых полгода, даже познакомился с бабушкой и таскал ей кактусы в горшках. Он был просто идеальным. Мне было восемнадцать, я влюбилась по уши в самый первый раз. Я так поверила…
В тот вечер мы ходили в кафе на бульваре. Все было так романтично. И цветы, и музыка, и мороженое с клубничным джемом. И даже шампанское, которое я выпила, несмотря на категоричный запрет бабушки. А потом мы пошли в квартиру, которую он снял. И мне было так хорошо… Я чувствовала себя такой взрослой. Я целовала Питера, и умирала от смущения. Бесконечно краснела, запахивала блузку на груди. Но к нам нагрянула Рита. Долго колотила в дверь. Кричала. Подняла такой шум! Оказалось, Питер поспорил с Сэмом на «Пустельгу», что «завалит недотрогу». Сэм не хотел расставаться с машиной и разболтал Рите, знал, что мы дружим.
Я вернулась домой вся в слезах. Бабушка долго успокаивала, сказала, что все к лучшему. Что в жизни обязательно должен встретиться один «паразит». Своего я уже встретила, а значит, дальше все будет только хорошо.
Как же бабушка ошиблась…
Нордер-Галь расстегивал китель. Пуговицу за пуговицей. Наконец, снял и повесил на крюк, оставшись в обтягивающей серой майке. А я смотрела и не могла отвести глаз. Широкий разворот плеч, рельефные руки, под тонкой тканью проступали каменные мышцы. Я даже на мгновение забыла, кто он такой, смотрела, как на статую на уроках истории искусства. В каждом движении чувствовалась сила. Он отбросил майку и направился ко мне. Теперь я хило отползала, пытаясь работать локтями, но это было похоже на агонию.
Вдруг карнех резко обернулся, и я услышала обволакивающий женский голос:
— Я ждала тебя, Нор. А ты, как я вижу, завел себе зверушку.
Не думаю, что когда-нибудь видела таких красивых женщин. Таких показывают в кино, рисуют на плакатах. Строгий черный жакет, юбка-карандаш чуть ниже колен, тонкие черные чулки. Крахмальный ворот белоснежной рубашки и элегантное жабо из рюш, украшенное круглой брошью. Платиновые волосы ложились на плечи идеальными жемчужными волнами. Голову покрывала маленькая элегантная шапочка-таблетка с откинутой вуалью. Брови дугой, тронутые тушью длинные ресницы и алые глянцевые губы. Если бы эту женщину увидела бабушка, назвала бы примером для подражания. Бабушка, как никто, знала в этом толк.
Красавица вошла без спроса, скрестила руки на пышной груди и посмотрела на меня сверху вниз зелеными глазами:
— Какое тощее чучело.
Красные губы дрогнули в деланной усмешке. Она даже фыркнула, как недовольная кошка.
Лицо карнеха презрительно скривилось:
— Ты ревнуешь, Кьяра, — прозвучало, как обвинение, будто это было настолько непозволительным, что не поддавалось пониманию.
Она задрала голову:
— Разве я имею на это право? Тем более, к такому заморышу… — Красавица подошла к нему вплотную, провела по гладкой груди ладонью, затянутой в тонкую черную перчатку, тронула мощную напряженную шею. — У меня нет на тебя прав, Нор. Как бы я этого не хотела. — Ее губы едва не касались его уха под короткими прядями светлых волос: — Нет прав до тех пор, пока между нами не исчезнет она.
Это «она» относилось вовсе не ко мне. К кому-то другому. Я отчетливо чувствовала это. Я смотрела, как завороженная, не могла отвести глаз. Меня пробирало странной морозной волной. Лихорадило и одновременно сковывало. Как эта Кьяра смотрела на карнеха… Как шептала… Казалось, она способна соблазнить даже фонарный столб, и ее томление невольно передавалось мне. Но Нордер-Галь не поддавался. Я заметила, как вновь забилась, налилась вена на его виске. Судя по всему, это был признак гнева.
Он резко перехватил тонкое запястье Кьяры, отвел руку:
— Она никогда не исчезнет. И ты это знаешь. Знай свое место. Ты и так получила больше, чем могла.
Кьяра посмотрела на карнеха с какой-то снисходительной нежностью, от которой плавилось все вокруг:
— Есть клятвы, которые невозможно исполнить, Нор. Сколько еще зверенышей надо уничтожить, любовь моя, чтобы ты смирился? — Она уже высвободила руку и гладила его по щеке, льнула. Ей было совершенно наплевать на мое присутствие. Казалось, Кьяра была готова раздеться сейчас же и отдаться ему прямо на полу.
— Не твое дело. Выйди вон, я тебя не звал. И больше не смей являться без приглашения.
Она лишь кивнула, отстранилась. Посмотрела на меня с нескрываемым сожалением:
— Я уйду. А это чучело останется? В твоей кровати? Я не поверила, когда услышала. Что скажут солдаты? Ты великий карнех. Ты не должен опускаться…
Она не договорила. Рука Нордер-Галя метнулась к ее шее, как атакующая змея, приперла к стене. Кьяра замерла, только вцепилась в его запястье.
— Не тебе учить меня тому, что я должен. Не тебе, и никому другому.
Казалось, эта грубость ее только распалила. Глаза подернулись поволокой, грудь тяжело вздымалась:
— Прогони ее прямо сейчас. К остальным, — голос стал низким, призывным, вибрировал желанием. — Прогони, а меня оставь.
Карнех отстранился, убрал руку:
— Выйди вон.
— Прошу тебя. Ты — единственный, кого я о чем-то прошу.
Я думала, он сейчас ударит. Вена на виске налилась еще больше и, казалось, вот-вот лопнет, шея напряглась.
— Мой карнех!
Я едва не подскочила, когда в дверях появился его адъютант. Молодой, прямой, как палка, в синем кителе с серыми вставками.
— Полковник Абир-Тан просил доложить, что у восточного корпуса поймали лазутчиков. Предположительно диверсанты.
Нордер-Галь отстранился от Кьяры, будто в это мгновение она просто перестала существовать, кинулся к брошенной майке:
— Сколько?
— Четверо, мой карнех.
Он уже набросил китель и расторопно застегивал мелкие блестящие пуговицы. Тут же вышел. Я слышала, как закричала проклятая птица, когда он проходил мимо, как затихли быстрые чеканные шаги.
Я осталась наедине с Кьярой.
Она лениво отстранилась от стены, одернула жакет. Не сводила с меня глаз и медленно надвигалась. Вкрадчиво, как кошка, увидевшая мышь. Подошла совсем близко. Мягкая перчатка коснулась моего подбородка. Кьяра вертела мою голову, разглядывая. На ее красивом лице любопытство сменялось брезгливостью и наоборот.
— Что он нашел в тебе, звереныш?