Я не хотела умирать.
Была готова целовать его сапоги, лишь бы Нордер-Галь сохранил мне жизнь. Если бы только он позволил.
Карнех прошагал к одному из заводских корпусов, вошел и потащил меня вниз по лестнице. Теперь я понимала, что в подвал. Я увидела длинный узкий коридор, вдоль одной из стен виднелись глухие железные двери с засовами. Вероятно, какая-то особая кладовая для ценностей, но теперь это место слишком напоминало тюрьму. На дверях не хватало только смотровых окон.
Тут же подскочил один из рядовых, вытянулся перед карнехом. Коснулся правой ладонью левого плеча и склонил голову. Но молчал. Нордер-Галь кивнул в сторону дверей:
— Открывай свободную.
Рядовой кинулся исполнять. Со скрипом отворилась ближайшая дверь, щелкнул выключатель, и «камеру» залило мутным подрагивающим сероватым светом. Карнех втолкнул меня внутрь, наконец, разжал пальцы, и я едва удержалась на ногах. Схватилась за голову, стараясь унять разлившуюся боль, которая теперь только усилилась.
Нордер-Галь развернулся, чтобы уйти. Я встрепенулась, шагнула к нему, сама не понимая толком, что хочу сделать:
— Простите меня.
Мне казалось, что если он уйдет, если закроется эта дверь, то все кончится. Навсегда. У меня больше не будет шанса. Меня бил озноб, я едва стояла на ногах. Но хотела спастись, во что бы то ни стало. Я была готова унижаться, сделать все, что угодно. Все что до этого считала невозможным.
Кажется, карнех опешил. Он замер, какое-то время просто стоял, наконец, медленно развернулся. Его зрачки были расширены, на лице ходили желваки:
— Что ты сказала?
Я сглотнула, чувствуя, как стучат зубы:
— Простите меня. Я не хотела… Я не знала… Я…
Он подался вперед, и я тут же пожалела о собственной глупости, подавилась словами. Нордер-Галь прижал меня к стене совсем так же, как недавно Кьяру. Но та млела от этих касаний, а я умирала от страха, задыхалась. Цепкая обжигающая рука сжимала горло.
— Ты рылась в моих вещах, Тарис.
Его шумное дыхание оглушало. Я снова цеплялась за его руку, пытаясь ослабить хватку. Что я могла возразить? Я, действительно, рылась. Он немного сильнее сжал пальцы, и у меня почти перехватило дыхание. Я лишь хрипела:
— Никогда… Больше никогда… Умоляю…
Он резко разжал пальцы, и я согнулась в приступе кашля, потирала шею. Потом с надеждой подняла глаза, стараясь различить в его резком лице малейшую перемену. Нордер-Галь какое-то время смотрел на меня, но развернулся и вышел.
Я вся содрогнулась от хлопка двери. Слышала, как проскрежетал засов. Я сползла по стене, обхватила себя руками, и разрыдалась. Даже била себя по щекам, надеясь проснуться.
Но чудес не бывает.
Я огляделась: здесь было пусто. Разве что в углу лежала толстая стопка серого гофрированного картона. Я смахнула пыль, легла, свернулась калачиком. Силы покинули меня, иссякли. Этот кошмарный день казался вечностью. Я словно единым разом постарела на несколько лет. Я закрыла глаза, чувствуя, как от напряжения гудит в голове. Я будто растворялась, таяла. Становилась легкой, неосязаемой. Я представлялась себе медузой, которую качает волна. Сознание плыло. Я уже не могла удержать его, погружалась в липкий сон. Едва забылась, но тут же подскочила, услышав громкий душераздирающий крик, от которого перевернулось все внутри.
Меня передернуло, к горлу подкатил комок. Я сжалась, обхватила колени руками, стиснула со всей силы, до ломоты. Но это не унимало дрожь. У бабушки с возрастом начинали трястись руки. Но она все равно умудрялась шить, до самого конца. А вот ложка за обедом порой ходила в ее руке так сильно, что она не могла есть. Особенно когда здоровье уже совсем сильно подводило. Тогда она ела левой рукой — та тряслась меньше. А порой помогала я, когда совсем не получалось. Бабушке в такие моменты было очень неловко, потому что она выглядела совсем беспомощной. Я смотрела в ее глаза и понимала, что ей стыдно за свое бессилие. Она будто молча извинялась передо мной. А у меня разрывалось сердце от этого взгляда. Я готова была каждый день кормить ее из ложки, как ребенка, лишь бы она оставалась со мной. Я видела, но все равно не могла понять, что это такое — бесконтрольная дрожь. Как так может быть, когда собственные руки не слушаются, не подчиняются сигналам мозга. Тогда это казалось недоступным пониманию.
Но теперь я понимала. Это порождало растерянность и ощущение полного бессилия. Едва я ослабляла хватку — кисти ходили ходуном, и унять этот тремор можно было только фиксацией. Я как можно плотнее обхватывала колени, но теперь казалось, что трясется все внутри. Трепыхаются легкие, подскакивает сердце.
Крики повторялись. Иногда — протяжные, похожие на вой, иногда — резкие, взвинченные. Такие высокие, что я сомневалась, может ли их издавать человек. Я снова и снова вздрагивала всем телом. Порой пыталась заткнуть уши, но это не слишком помогало. Страшный звук вторгался вибрацией, просачивался сквозь стены, заползал в меня. Казалось, это где-то рядом. В одной из соседних камер.
Не в силах больше сидеть, я сползла с кучи картона. Подошла к железной двери, стараясь быть бесшумной, прислонила ухо. Теперь ужасные звуки казались гулкими. Я улавливала какую-то возню, отдаленные голоса. Порой кто-то проходил по коридору, я отчетливо различала шаги. Но резкие громкие крики все перекрывали.
Кричал мужчина, это было очевидно. Вероятно, один из тех, о ком карнеху доложили совсем недавно. Лазутчик. Диверсант. Что с ним делали? Воображение рисовало все самое страшное, что я только могла измыслить, но казалось, что мои фантазии были слишком скудными.
Крики все же затихли. Не знаю, сколько прошло времени, но стало даже непривычно, ненормально. Теперь тишина казалась особенно угрожающей и звенящей. Одна из ламп над головой зашипела, как фитиль, с треском выкинула сноп искр, несколько раз моргнула и погасла. Стало сумрачнее.
Желудок громко заурчал, и только теперь я вспомнила, что не ела, пожалуй, целые сутки. И давно ничего не пила. Зорон-Ат давал указание меня накормить, но я сделала глупость. Теперь расплачиваюсь. Я вернулась на картон, вновь легла, сжалась. Меня морозило, но не от холода. Я всегда мерзла, когда была голодной. Но есть не хотелось. Сейчас я думала только о том, что не хочу больше криков. Надеюсь, виссараты оставили несчастного пленника в покое. Может, было бы лучше, если бы он умер.
Глава 6
Сон был липким, тревожным. Я больше не качалась медузой на волнах. Казалось, внутри бурлят и лопаются с шипением маленькие пузырьки, как в холодной содовой. Будто кровь превратилась в газировку и будоражила. Я не спала и не бодрствовала.
Когда послышался лязг засова, я содрогнулась всем телом. В камеру вошел виссарат, тот самый, которого я видела прежде. В его руках был небольшой жестяной поднос, на котором стояла миска с ложкой, стеклянный стакан с темным содержимым, и что-то лежало рядом. Охранник поставил ношу прямо на пол, посмотрел на меня:
— Велено есть.
Он тут же вышел и запер дверь.
Я приподнялась на своем ложе, видя, как от миски поднимается белый пар. Потом уловила запах, и рот тут же наполнился слюной. Пахло тушенкой. Желудок отозвался резью и урчанием. Плевать. Умирать от голода я точно не собиралась. Я забрала поднос, села, поставив его на колени. Рисовая каша с тушенкой. Много мяса. Горячая и ароматная. Ломоть белого хлеба с толстым куском сливочного масла. В стакане, кажется, крепкий несладкий чай. Или что-то очень похожее.
Я взяла ложку, зачерпнула и отправила в рот. Проглотила, почти не жуя. Еще и еще. Только уняв первый голод, почувствовала вкус. Откусила хлеб с маслом. Как же давно я так вкусно не ела. То, чем нас кормили в клетке, можно было только с натяжкой назвать едой. На нас было плевать.
Я не хотела думать, с чего, вдруг, такая щедрость. Даже мысль о том, что в еду могло быть что-то подмешано, обездвижила меня лишь на несколько коротких секунд. Плевать. Они могут просто зайти и перерезать мне горло. Быстро и наверняка. Никто не станет все усложнять.
Половинку хлеба с маслом я оставила на заглатку. Масло таяло на языке, свежее, прохладное. Оно напоминало о прошлой жизни. Я очень любила хлеб с маслом на завтрак. А еще с сахаром. Или с вареньем, которое варила бабушка. Мне стало тепло, согрелись пальцы. Даже настроение улучшилось. Казалось, еще есть шанс. Меня не стали бы так кормить, окажись я не нужна.
Я вновь улеглась на картоне. Тяжелая, расслабленная. Теперь ни о чем не думала. Я слышала, что сытый желудок ухудшает работу мозга. Недаром говорят, что художник должен быть голодным. Меня снова клонило в сон, но вновь раздался лязг засова и скрип двери. Зашли двое.
— Выходи.
Я села на картоне, смотрела в лица вошедших, но не шевелилась.
— Встала и пошла.
Я с трудом поднялась на ноги. Все недолгое умиротворение испарилось. Меня снова сковал страх. Хотелось спросить, куда меня поведут, но я понимала, что они не ответят. Конвой. Один — впереди, двое — сзади. Меня вели, как преступника. В голове молнией мелькнула чудовищная мысль. Я едва не замахала руками, чтобы отогнать ее. Я читала, что приговоренным к смерти всегда полагался последний ужин. Хорошая еда… Как у меня совсем недавно…
Ноги подкашивались. Я остановилась, но меня тут же подтолкнули в спину. Мы поднялись по лестнице, вышли во двор, и я ослепла от солнечного света. Прикрыла глаза рукой. Был день. Я, наконец, отвела руку. Посреди двора шеренгой стояли несколько рядовых в синем. У каждого на плече винтовка с длинным стволом. Я не разбиралась в оружии… может, это были вовсе не винтовки… Но сейчас это не имело принципиально значения. Я встала, как вкопанная, даже открыла рот от ужаса.
Передо мной стояла расстрельная команда.
Меня снова толкнули в спину. Я будто опомнилась, попыталась кинуться в сторону. Голый инстинкт, не подкрепленный мыслью. Но охранник позади ухватил за предплечье, останавливая, и меня снова толкнули, вынуждая идти. Я уже ничего не видела перед собой. От страха гудело в ушах, сердце выбивало больную бешеную дробь. Казалось, оно вот-вот оборвется.