Заварив кофе, я медленно ужинал в одиночестве и тишине, что не могло радовать. Улыбнувшись, что дух теперь точно сбежит, я поставил пустую тарелку в мойку и закурил у окна. На улице была красота. Весенний вечер, закат солнца, облака представлялись апокалиптическими чудовищами.
- Он здесь? – осторожный вопрос пришел сверху. Я поднял голову и прыснул со смеху. Нафаня сидел на холодильнике в моей зимней шапке, сапогах, и держа в руках ружье для пейнтбола. Настоящий ассасин. Я отдал честь великому войну холодильника:
- Чудовище почивает, мон женераль. Хаос сдался и готов к переговорам.
- Балбес, – шикнул Нафаня на меня. – Я боюсь жутко. Эти лапки, брюшко, глазки горящие. Тьфу!
- Ааа! – заорал я внезапно – Нафаня он над твоей головой! Беги!
Домовой после этих слов пулей взлетел еще выше и забился в газовые трубы под потолком. Во тьме лишь моргали два глаза, да дуло ружья перемещалось по кругу. Тихий писк показал, что Нафаня готовится зарыдать. Напугался. Я, не сдерживаясь, хохотал во весь голос.
- Ой, дурак… - сокрушенно выдавил я, и отправился в комнату, проведать паука.
Следующим утром, я не узнал кухню.
Нафаня устроил небольшой бункер, передвинул мойку к окну. На полу лежала банка тушенки, бутылка водки, и пепельница полная окурков. Дух явно развлекался ночью. На двери явственно виднелись зеленые пятна краски от ружья. Солдат увидев ночью тени, видимо расстрелял жестоко все, что казалось подозрительным. По уставу.
- Нафаня. Ты где? – я тихо ступал, боясь спугнуть бесенка. Пока в голову не ударился с диким звоном шар от пейнтбола. В итоге большая часть моих волос покрылась липкой зеленью. Мерзкое хихиканье донеслось с холодильника.
- Нафаня не дурак. Нафаня ловушка делать! – кажется, домовой сошел с ума.
- Ай. Больно же. Ты чего? – я безуспешно пытался вытереться полотенцем. Превратив его во флаг Болотного Ордена из Вархаммера. Дедушка Нургл будет доволен.
- Не притащил бы тварюгу домой. Ничего бы не было, – с миной философа ответил Нафаня.
- Так. Слушай. Уговор был? Был. Я купил паука. Он неприхотлив, сидит в коробке, жрет нечасто, ухода почти не требует. Все, – я выговорился, встав в позу посередине кухни.
Нафаня многозначительно почесал подбородок дулом ружья.
На работе я сообразил, что поступил несколько опрометчиво, оставив домового одного с пауком. Ладно, деньги. Зверушку жалко, если Нафаня со страха выкинет того в окно на бабушек соседок. Проблемы мне были не нужны.
Досидев, как на иголках, до конца дня, я бегом побежал домой. Прохожие смотрели недоуменно, на высокого парня с азартом прыгающего через лужи, отмечая ненормальный блеск глаз. У подъезда я остановился перевести дыхание. Соседки на лавочке мило мне кивнули. Мысленно поблагодарив небеса, что Наф не додумался выкинуть паука в окно, я быстро поднялся. Открыв дверь, приметил тишину.
- Нафань. Я дома, – щелкнул выключатель. В коридоре было непривычно тихо. Сердце почему-то защемило от пустоты. Неужели ушел, как обещал. Зайдя в комнату, я проверил коробку. Пусто.
Но на кухне меня ждал сюрприз. За столом сидел Нафаня, с умным видом глуша водку. Воздух был заменен на сигаретный дым. Напротив домового, на столе, сидел птицеед Олег. Нафаня деловито наклонившись, почесывал спинку паука, иногда отрываясь на то, чтобы принять стопку.
- Олег. Ты прости меня. Ну, дурной. Ты добрая зверушка. Я вон тебе и косичку заплел, – действительно, в центре брюшка торчала соломина, видом похожая на небрежную косичку с бусиной на вершине. – Это барин правильно сделал, что тебя принес. Тебя люди пугаются, меня тоже. Ты меня не боишься, я теперь тебя тоже. Собеседник ты, ик, потрясающий.
В порыве нежности, Наф чмокнул паука в макушку, сплюнув на пол волоски. Заметив меня, кинулся в ноги, отчаянно голося противным звуком:
- Андриюшечка… друг мой ситный. А мыы воот, ик. Подружились. Я, правда, его выкинуть хотел в окно, ик, но он так посмотрел глазками своими… ик, – не закончив, Нафаня отключился.
Вздохнув, я отволок храпящего домового в комнату и уложил в кресло, прикрыв пледом с диванчика. Уже на кухне, убрав хлам, я сидел с чашкой чая, и обращаясь к пауку говорил:
- Вот кто бы мог подумать. Видимо у домовых это в крови. Любить зверушек. Даже таких, как ты, Олег. Хорошо, что все хорошо закончилось.
Допив чай, я сполоснул кружку под струей теплой воды, вытерев руки, взял Олега в ладонь и понес в коробку.
Во сне Нафаня чмокал и невнятно говорил:
- Олег. Привет, Олег. Вот мы теперь… ммм… втроем. Я, Андрюша, и Олег. Девочку бы еще Андриюшке. Ммм…. Внучиков хочу понянчить… ммм – захрапел дальше домовой.
Я с небольшой дрожью, дал себе зарок, что не буду напоминать Нафане, о чем тот говорил ночью. И закрыв глаза, уснул, под мерный рокот домового и шорох в коробке птицееда. Моя новая семейка соскучиться не даст. Определенно.
Глава шестая. Аристократические замашки.
Мой маленький домовой оказывается очень ранимый и чувствительный, как сто мягких игрушек, постиранных отбеливателем Ласка. Нафаня любит внимание, и если маленького духа не баловать этим редким в последнее время подарком, то он начинает обижаться. Как Нафаня чудит вы уже в курсе. Но напомнить следует. Жизнь с ним крепко отдыхает от кинематографа и литературы.
Утром двадцать третьего февраля, я проснулся с не проходящим чувством, что должна случиться какая-то пакость. В моей комнате все находилось на старых местах. Кроме потертой коробки, в которой жил птицеед Олег, напугавший Нафаню до паранормального тика. Что впрочем, не помешало в дальнейшем очень крепко полюбить волосатую зверушку. Это я про Олега.
Зверушку пришлось отдать на содержание знакомому арахнофилу Павлику, который не глядя отвалил за паучишку втрое большую сумму, что я заплатил первоначально. Олег требовал ухода, а Нафаня после пары дней наотрез отказался кормить паука червячками, пытаясь подсунуть копченую колбасу. Но история не про паука, а про внимание к Нафане.
Утро Дня Защитника Отечества, было сырым и холодным. Вытащив из-под одеяла ноги я, зевая, потопал умываться, не удивившись тишине вокруг. Вчера вечером, Нафаня крепко скандалил. Поругался со мной и залез на холодильник с бутылкой виски, украденной из бара и украденной пачкой Chancellor, которые стал курить после того, как просидев полчаса над своей фотографией из детства, заявил:
- Барин, родители-то мои благородные и хорошо одетые люди, и я получается аристократ. Следовательно, я буду курить только изысканные сигареты, и пить дорогое спиртное. А убираться в квартире ты теперь будешь сам.
- Нафань, ты прости, но в тебе ни капли нет от аристократии. Ты волосатый матерщиник, плюющий на голову соседям из окна. Аристократы себя так не ведут, – резонно парировал я. На что получил целый ушат мата из Нафаниного «аристократичного» рта.
- Смерд, – Нафаня выпучил глаза и смачно выдал длинную и громкую отрыжку – Как смеешь ты обращаться со мной подобным образом. Я барин теперь!
- Ты же рыгаешь, прости Боже, как последний холоп. Благородным господам не пристало так выражаться, Наф, – я вытирал выступившие от смеха слезы.
- Поелику, я славный и гордый сын рода человеческого, – понесло Нафаню в дебри истории. – Отныне, ты будешь проявлять ко мне больше уважения. Иначе я высеку тебя ночью розгами!
- Вот поелику ты славный и гордый, то иди и зарабатывай деньги на свои напитки и сигареты сам, – я выдал гневную тираду не жалея ушей мелкого духа. Который почесал свой зад и, встав, молча удалился. При этом стараясь ставить одну стопу на линии с другой, как благородные короли, дабы заметнее была легкость походки. Ничего из этого не вышло. И грохнувшись в коридоре, Нафаня, вскочил, быстро помчавшись в туалет под вопли моего истерического смеха.
Этим утром пахло пакостями, которые начались на кухне. Зайдя в помещение, я увидел самозваного дворянина спавшего на холодильнике, с открытым ртом, выпускавшего слюни и что-то бормоча во сне.
Я демонстративно прошел мимо и поставил на огонь чайник. Закурив сигарету, выпустил ароматную струю дыма в форточку, и задумался о жизни. Мысли о жизни испортил очень громкий чих, ругательство, и звонкий выход газов из чьей-то мохнатой задницы. Нафаня проснулся. Я тихо включил радио и под звуки Венского вальса наблюдал, как кряхтит родовитый барон, пытаясь слезть с холодильника. Ожидаемо, Нафаня растянулся на полу и, метнув мне гневный взгляд, сказал:
- Андре, это не смешно. По этикету, упавшему домовому нужно подать руку и принести хлеб-соль с яичничкой.
Страсть домового к яичнице превосходило все виденное мной ранее. Нафаня умел готовить сотни различных вариаций, одна вкуснее другой. Но более всего любил приготовленную моими руками, яичницу.
- По этикету, упавшему домовому нужно вызвать священника, дабы провести обряд изгнания мелкого пакостника из дома, а затем угостить парой тумаков на дорожку, – саркастично вставил я.
- Бе. Холоп ненавистный, – Нафаня вытащил длинный язык и угрожающе им замотал. Впрочем, на меня это не действовало. Я привык к подобным выходкам злого духа. Демонстративно промолчав, я стал жарить яичницу себе, краем глаза смотря за императором в замусоленной майке. Который алчно уставился на сковороду, шипевшую горячим маслом, и от восторга забыв спрятать язык. Язык, смешной трубочкой, так и свисал изо рта Нафани. Сдерживая желание дернуть за висящий орган, я поперчил и посолил яичницу. Выложив на тарелку, налил себе стакан вишневого сока и, усевшись за стол, начал трапезничать.
Нафаня не в силах это вытерпеть, вскочил на табуретку и стал гипнотизировать меня темным глазом, иногда вздыхая, как бурлак, тащащий здоровенный нефтяной танкер. Я, смотря в глаза домовому, аккуратно прибрал остатки яичницы кусочком хлеба и, закинув мини-бутерброд в рот, запил соком.
Тяжкий вой разнесся на кухне. Юный предводитель дворянства бился в припадке на полу, гнусавя грустным голосом: