Хотя Мегрэ и понял, что она имеет в виду, он, тоже желая выиграть время, ответил:
— За что?
— Я очень хорошо знаю, что вы были разочарованы. А все же я не так уж тут виновата. Благодаря вам я провела в санатории самые счастливые годы своей жизни. Мне ни о чем не надо было заботиться. Там был врач, который немного напоминал вас: он очень хорошо ко мне относился. Приносил книги. Я целые дни читала. До того, как я попала туда, я была совсем необразованная. И когда я чего-нибудь не понимала, он объяснял. У вас нет сигареты? Ну, ничего. К тому же мне лучше не курить.
Я пробыла в санатории пять лет, и мне уже стало казаться, что я проведу там всю жизнь. Мне там понравилось. В противоположность другим, мне не хотелось уходить оттуда. Когда мне объявили, что я выздоровела и могу уходить, клянусь вам, я скорее испугалась, чем обрадовалась. Оттуда, где мы жили, видна была долина, почти всегда скрытая легкой дымкой, а порой и густыми облаками, и я боялась спускаться туда. Я хотела бы остаться в качестве сиделки, но у меня не было необходимых для этого знаний, а чтобы мыть полы или помогать на кухне, не хватало сил.
Что бы я стала делать там, внизу? Я привыкла есть три раза в день. И знала, что у Жюстины мне это будет обеспечено.
— Почему вы приехали сегодня? — спросил Мегрэ довольно холодным тоном.
— Разве я вам сейчас не сказала? Сначала я поехала в Йер. Я не хотела бы, чтобы на похоронах бедного Марселя никто не шел за его гробом.
— Вы все еще любили его?
Она немного смутилась.
— Мне кажется, я его по-настоящему любила. Я много говорила с вами о нем, когда вы заботились обо мне после его ареста. Знаете, Марсель был неплохой человек. В сущности, он был даже наивный, я сказала бы, застенчивый. И как раз потому, что был застенчивый, он хотел вести себя, как другие. Но только он перехватывал через край. Там, в горах, я все это поняла.
— И вы его разлюбили?
— Мои чувства к нему изменились. Я видела других людей. Могла сравнивать. Доктор помог мне понять.
— Вы были влюблены в этого доктора?
Она несколько нервно засмеялась.
— Я думаю, что в санатории все более или менее влюблены в своих врачей.
— Марселен вам писал?
— Иногда.
— Он надеялся, что вы опять будете жить вместе?
— Первое время, кажется, да. Потом он тоже изменился. Мы оба изменились, но по-разному. Он очень быстро постарел, почти сразу. Не знаю, видели ли вы его с тех пор. Прежде он хорошо одевался, следил за собой. Был гордый. А потом… с тех пор, как он случайно приехал на побережье…
— Это он устроил вас к Жюстине и Эмилю?
— Нет. Я знала Жюстину понаслышке. Я сама явилась к ней. Она взяла меня на испытательный срок, как свою помощницу, потому что для другого я уже не годилась. Там, в горах, мне сделали четыре операции, у меня все тело в рубцах.
— Я спросил вас, почему вы приехали сегодня.
Он неустанно возвращался к этому вопросу.
— Когда я узнала, что это дело ведете вы, я, конечно, подумала, что вы вспомните обо мне и велите меня разыскать. Это, разумеется, потребовало бы времени.
— Если я правильно понял, то с тех пор, как вы вышли из санатория, вы больше не общались с Марселем, но посылали ему деньги?
— Случалось. Я хотела, чтобы он мог иногда доставить себе какое-нибудь удовольствие. Он не показывал виду, но у него бывали трудные времена.
— Он вам это говорил?
— Говорил, что он неудачник, что всегда был неудачником, что он даже не способен стать настоящим подлецом.
— Он говорил вам это в Ницце?
— Он никогда не приезжал ко мне в «Сирены». Знал, что это запрещено.
— Значит, здесь?
— Да.
— Вы часто бываете на Поркероле?
— Почти каждый месяц. Жюстина теперь слишком стара, чтобы самой проверять свои заведения, а мсье Эмиль никогда не любил путешествовать.
— Вы ночуете здесь, в «Ковчеге»?
— Всегда.
— А почему Жюстина не предоставит вам комнаты в своем доме? У нее же довольно большая вилла.
— Она никогда не позволяет женщинам ночевать под своей крышей.
Он понял, что затронул чувствительное место, но Жинетта все еще не поддавалась.
— Боится за своего сына? — пошутил он, раскуривая трубку.
— Это может показаться смешным, а между тем это правда. Она всегда заставляла его держаться за свою юбку, и поэтому по характеру он стал скорее похож на девицу, чем на мужчину. Она до сих пор обращается с ним, как с ребенком. Он шагу не смеет ступить без ее разрешения.
— А женщин он любит?
— Он их скорее боится. Я говорю, вообще. У него нет к этому склонности, знаете ли. Здоровье у него всегда было слабое. Он все время лечится, принимает лекарства, читает медицинские книги.
— А еще почему, Жинетта?
— Что?
— Почему вы приехали сюда?
— Так я же вам сказала.
— Нет.
— Я подумала, что вы, наверное, заинтересуетесь мсье Эмилем и его матерью.
— А точнее?
— Вы не такой, как другие полицейские, и все же… Когда случается что-нибудь мерзкое, всегда подозревают людей определенной среды.
— И вы считали нужным мне сказать, что мсье Эмиль не имеет отношения к смерти Марселя?
— Я хотела объяснить вам…
— Объяснить что?
— Мы с Марселем остались добрыми приятелями, но о том, чтобы жить вместе, не могло быть и речи. Он об этом больше и не помышлял. Я думаю, он и не хотел этого. Понимаете? Он больше не имел никакого отношения к нашей среде. Слушайте! Я сейчас видела Шарло…
— Вы его знаете?
— Я несколько раз встречала его здесь. Нам случалось есть за одним столом.
— Вы собирались повидать его сегодня на Поркероле?
— Нет. Клянусь вам, что я говорю правду. Только меня стесняет ваша манера задавать вопросы. Прежде вы мне доверяли. Вы немного жалели меня. А теперь меня больше не за что жалеть, правда? Я теперь даже не чахоточная!
— Вы много зарабатываете?
— Меньше, чем можно было бы думать. Жюстина — страшная скряга. И сын ее тоже. Конечно, я ни в чем не нуждаюсь. Даже немного откладываю, но недостаточно, чтобы можно было жить на ренту.
— Вы говорили о Марселе.
— Я уже не помню, что сказала. Ах, да. Как вам объяснить? Когда вы его знали, он пытался играть роль закоренелого преступника. Посещал в Париже бары, где можно встретить людей вроде Шарло и даже убийц. Он делал вид, что принадлежит к их бандам, а они не принимали его всерьез.
— Значит, он был там на вторых ролях?
— Ну, а потом и это прекратилось. Он перестал встречаться с этими людьми, жил на своей лодке или в лачуге. Много пил. Всегда находил способ достать вина. Денежные переводы от меня тоже ему помогали. Но я знаю, что думают, когда человека вроде него находят убитым...
— А что?
— Вы тоже это знаете. Воображают, что это связано с определенной средой, что это сведение счетов или месть. А здесь совсем не то.
— Вы хотели сказать мне именно это, не правда ли?
— Я уже забыла, что хотела сказать. Вы так изменились! Простите, я имею в виду не внешне...
Он невольно улыбнулся ее смущению.
— Прежде даже у себя в кабинете на набережной Орфевр вы не были похожи на полицейского.
— Вы очень боитесь, чтобы я не заподозрил людей из вашей среды? Уж не влюблены ли вы случайно в Шарло?
— Конечно, нет. Мне было бы очень трудно влюбиться в кого бы то ни было после всех перенесенных операций. И Шарло интересует меня не более других.
— Ну, а теперь договаривайте.
— Почему вы думаете, что я не все сказала? Даю честное слово, я не знаю, кто убил бедного Марселя.
— Но вы знаете, кто его не убивал.
— Да.
— Вы знаете, кого я мог бы заподозрить?
— В конце концов, вы все равно узнаете это, не сегодня, так завтра, если уже и сейчас не знаете. Я сказала бы вам сразу, если бы вы допрашивали меня не так сухо. Я должна выйти замуж за мсье Эмиля, вот что!
— Когда?
— Когда умрет Жюстина.
— А почему нужно ждать ее смерти?
— Я же вам говорила, она ревнует ко всем женщинам. Из-за нее он не женился, и из-за нее, насколько это известно, у него никогда не было любовницы.
— А все-таки он собирается жениться?
— Потому что он страшно боится одиночества. Пока жива его мать, он спокоен. Она ухаживает за ним, как за грудным младенцем. Но она недолго проживет. Самое большее — год.
— Это сказал врач?
— У нее рак, а для операции она слишком стара. Что до него, то он всегда воображает, что вот-вот умрет. Он несколько раз в день задыхается, боится пошевелиться, как будто малейшее движение может стать для него роковым...
— Потому он и сделал вам предложение?
— Да. Он вбил себе в голову, что у меня хватит здоровья, чтобы ухаживать за ним. Даже потребовал, чтобы меня осмотрело несколько врачей. Нечего и говорить, что Жюстина об этом ничего не знает, а то бы она давно выставила меня за дверь.
— А Марселен?
— Я сказала ему.
— И как он это принял?
— Совершенно спокойно. Он считал, что я правильно делаю, стараясь обеспечить себя под старость. По-моему, ему было приятно, что я буду жить здесь.
— Мсье Эмиль не ревновал к Марселю?
— С чего бы он стал ревновать? Я же вам сказала, что между нами ничего не было.
— Словом, вы об этом обязательно хотели поговорить со мной?
— Я подумала обо всех предположениях, которые вы могли бы сделать и которые не соответствовали бы действительности.
— Например, что Марсель мог шантажировать мсье Эмиля, и тот, чтобы избавиться от него…
— Марсель не занимался шантажом, а мсье Эмиль скорее умер бы с голоду, чем решился бы зарезать цыпленка.
— Это точно, что вы в последние дни не приезжали на остров?
— В этом легко убедиться.
— Потому что вы все время были в своем заведении, в Ницце? Это превосходное алиби.
— А мне оно нужно?
— Вы же сами утверждали, что я сейчас говорю как полицейский. Марсель все-таки мог стеснять вас. В особенности, если принять во внимание, что мсье Эмиль — это лакомый кусок, очень лакомый кусок. Если он женится на вас, он оставит вам после смерти приличное состояние.