Мое сердце затрепетало, когда я увидела Натана, невесть как пробравшегося в дом. Ему ни в коем случае нельзя было видеть меня до свадьбы — так твердили традиции, но мы знали друг друга с детства, поэтому я безгранично ему доверяла.
Он же решил растоптать мое доверие и сердце, разбив их вдребезги.
Я умоляла его отпустить меня, но он все твердил, что я и так уже принадлежу ему. Что завтра я стану той, кто разрушит ему жизнь, и раз ему предстоит лишиться свободы, то он хотя бы вправе сам решать, где, когда и с кем он будет “развлекаться”. В том числе — и с собственной невестой. Он был сильно пьян… И, кажется, чем больше я сопротивлялась, тем сильнее его это распаляло и злило.
Я пообещала себе, что ни в коем случае не стану об этом молчать. И это оказалось моей второй роковой ошибкой за вечер.
Когда я вбежала в комнату, где собрались женщины обеих наших семей, моя будущая свекровь, ее дочери, мои сестры и мать, бесконечные кузины и тетушки, я думала, что встречу поддержку и понимание. Но они смотрели на меня — несчастную заплаканную девушку в порванном платье, с растрепанными волосами, синяками на запястьях — и видели черное пятно, нечто, недостойное существования, даже их взгляда в мою сторону.
До меня слишком медленно доходило, что теперь весь мир будет считать, будто я сама виновата в произошедшем.
Разумеется, разразился скандал. О судьбе Натана я не знала, да и слышать ничего о нем больше не хотела. С ним, по традиции, имел право разбираться лишь старший мужчина в их семье... Как и со мной. Я никогда еще не слышала от отца столько жестоких слов. И представить не могла, что он так просто откажется от меня за одну секунду.
Несмотря на кровавые раны в моей душе, в них продолжали всаживать острые кинжалы, проворачивая и оставляя болеть, хоть я и умоляла этого не делать и оставить меня в покое.
Даже мама смотрела на меня с немым укором и это убивало сильнее прочего.
— …Посмотри на своих сестер, Чароит, — со слезами на глазах говорила она мне, убаюкивая младшую, Доротею, — Посмотри на них… На Эрен, которой через несколько лет тоже выходить замуж. Как ты могла навлечь на них такой позор?
— Мама, я же ни в чем не виновата… Я этого не хотела…
— Ты соблазнила мужчину перед свадьбой, Чароит, — голос матери дрогнул, — Такой позор ничем не смыть.
— Я этого не делала! — ох, сколько раз мне пришлось повторять это, но никто не желал слушать моих оправданий, — Я не делала этого, мама! Ты должна мне поверить!..
— А твой брат? Ты подумала о том, как твой поступок повлияет на его положение при дворе? Ты вообще думала хоть о ком-то, кроме себя?..
…Так мое детство оказалось уничтожено и растоптано буквально за одну ночь. Никто не слышал меня. Никому не было дела до моих слов. Все видели лишь одно — виновную женщину, которую обесчестил и бросил жених накануне свадьбы. И это грозило мне ужасными последствиями.
Отец сказал, чтобы я молилась всем богам о своей дальнейшей судьбе и просила их о прощении. Потому как если он не найдет мне жениха в ближайшее время — я отправлюсь в текие́¹.
Я же считала, что теперь мне лучше стать молчаливой адепткой в усыпальнице святых, до конца жизни посвятив себя молитвам и служению богам, чем оказаться отданной на растерзание очередному мужчине.
Два дня мне не дозволялось покидать спальни. Мне пришлось разодрать ладони в кровь, чтобы оттереть жесткой мочалкой следы от рисунков хной, что наносят невесте в вечер перед свадьбой. Свадебный саван, на вышивку которого я потратила месяцы, исколов себе все пальцы, отказываясь от сна, я сожгла в камине. Я неустанно молила богов, чтобы они забрали меня к себе, а если нет — пусть не допустят несправедливости снова сделать меня невестой.
Через два дня, глубоко за полночь, в мою комнату пришел отец. Это была наша последняя встреча. Увидев в его руках бумагу с огромной, кроваво-красной брачной печатью, я поняла, что мои молитвы не были услышаны.
Это бумага означала, что меня уже продали. Избавились, как от бракованного товара, даже не спросив моего согласия. Кто-то пожелал забрать меня, поставил подпись, и теперь у меня нет ни права выбора, ни голоса, ни вообще какой-либо воли.
Я стала черным пятном позора, который можно смыть, лишь вышвырнув из этого дома, силой увезя в другой, где мной целиком и полностью будет владеть тот, кто мгновенно позарился на обесчещенную девушку, от которой отвернулась даже родная мать.
Кто он? Настолько уродливый, старый, жестокий, такой, что ни одна, даже самая отчаявшаяся семья в здравом уме не пожелала с ним породниться?..
— Ты должна немедленно покинуть этот дом, — мне казалось, что мое сердце очерствело настолько, что его уже невозможно ранить, но словам отца это все же удается.
Я вскакиваю с кровати, думая, что ослышалась.
— Немедленно? Разве нельзя подождать до утра? Я должна попрощаться с сестрами… Брат приедет только с рассветом, я хотела…
— Ты теперь собственность своего мужа, Чароит, — тяжело не обратить внимание на отвращение в голосе отца, когда он произносит мое имя, — Он распорядился, чтобы тебя доставили к нему незамедлительно.__________¹ текие́ — то же, что и монастырь, как правило, усыпальница святых.
6. Жалость
— Д-доставили? Распорядился? — кажется, я начинаю терять голос. Горло перехватило, словно меня кто-то душил невидимыми тисками.
— Твои вещи соберут и доставят позже. Спускайся вниз.
Отец уходит. Его сменяет Зулейхан, хранитель нравов, служивший нашей семье с моего рождения. Он не проронил за все эти дни ни слова, и я знаю, что он презирает меня сильнее всех. Мой позор -— его позор. Ведь это он не “уберег” мою честь, а это единственное, в чем заключалась его работа.
Я перевожу взгляд на ладони, наспех перебинтованные, все еще саднящие от того, что я с ними сделала. Руки дрожат, а глаза мгновенно застилает пелена слез. Подумать только, а я переживала, как мне станут снова наносить новый рисунки перед свадьбой, если прежние раны еще не зажили… А оказалось, что все произойдет так быстро и просто. Отец и другой мужчина заключат сделку, и меня просто “доставят” по нужному адресу. Ни обряда, ни обещаний перед богами, ни платья.
Может, оно и к лучшему, Чароит?Спустившись вниз, я умоляю свое сердце хотя бы сегодня стать ледяным и черствым, чтобы не допускать слез при прощании с домом, но мне даже не дают попрощаться.
— Чароит!.. — голос сестренки доносится до меня, когда я уже готова сесть в карету.
— Эрен, — произношу я, разворачиваясь, но цепкая рука Зулейхана, последняя задача которого — доставить меня новому мужу, не дает мне броситься обратно к порогу отчего дома.
— Чароит! — сестра бежит ко мне, а я уже готова разрыдаться, чувствую, как горячие слезы бегут по моим щекам, и испытываю невероятное отчаяние из-за того, что не могу направиться к ней.
— Пусти! — кричу я хранителю, но тот лишь сильнее обвивает мое запястье пальцами.
Эрен бежит ко мне прямо босиком и в одной ночной сорочке, по холодным каменным ступеням, преодолевая расстояние до кареты в несколько считанных секунд. Вцепившись в мою юбку, она утыкается в привычной манере в нее лицом и ревет навзрыд.
— Эрен, — я и сама говорю с трудом от еле сдерживаемых слез, — Пожалуйста, не плачь… Я обязательно приеду к тебе… Совсем скоро, вот увидишь!
— П-правда? — подняв на меня заплаканные глаза, спрашивает она.
— Отправляйся в дом, Эрен, если не хочешь, чтобы твою сестру наказали еще сильнее, — велит строгий голос Зулейхана, — А ты залезай в повозку, Чароит. И не давай больше обещаний, которых не сможешь сдержать.
…Всю дорогу до нового дома я провожу в слезах.
Я вспоминаю все — прощальный взгляд сестры, укор в глазах матери, ненависть со стороны отца. То, что мне так и не позволили увидеться с братом.
Жестокость Натана и отвращение, что во мне вызывали его прикосновения.
Запах сгоревшего в камине савана.
Я постаралась распрощаться с воспоминаниями последних дней, словно бы их и не было. Словно я и впрямь отправляюсь в дом своего мужа, как в одной из книг, что я читала. Кто знает… Может, старик, за которого меня выдали, однажды помрет, а я стану свободной, пусть и вдовой без рода и имени, но я не позволю судьбе сломать меня. Я обязательно переживу все испытания, что выпали на мою долю.
Когда мы останавливаемся, Зулейхан кладет мне на колени какой-то сверток.
— Что это? — утерев последние слезы, я приподнимаю край тряпицы, совершенно не представляю, что там увижу.
Внутри скрывается кинжал.
— Это отражение моей жалости к тебе, девочка, — каждое слово хранителя вонзается мне в сердце острыми иглами, потому что до меня постепенно доходит осознание, что он мне дал.
Уж не знаю, в чем заключается на самом деле его жалость, точнее, догадываюсь — вероятно, Зулейхан считает, что в моем случае лучше умереть, чем продолжать омрачать мир своим позором, но я, избавившись от тряпицы, прячу кинжал в потайном кармане юбки совсем с иным намерением.
— Спасибо, — невозмутимо отвечаю я.
Что ж… Может, мой план стать вдовой исполнится гораздо быстрее.
Я ожидала разного, когда вылезала из кареты. Что увижу мрачный неприступный замок какого-нибудь злодея, мое воображение рисовало молчаливых слуг с отрезанными языками, которые возьмут меня под руки и сразу же закуют в цепи, в конце концов, я нафантазировала скрюченного старикашку — моего мужа — покрытого ужасными язвами, смердящего и донельзя отвратительного…
Реальность же оказывается… Скучной.
Мой новый дом встречает меня слегка обшарпанной внешней отделкой стен небольшого поместья, заросшим садом, давно не мытыми окнами. Один единственный слуга, немолодой мужчина военной выправки, представившись управляющим Гилбертом, провожает меня внутрь, интересуясь, не желаю ли я отведать поздний ужин или принять ванну, прежде чем “отойти ко сну”. Да уж. Теперь это так называется, да? “Отойти ко сну”? То, что делает мужчина со своей молодой женой в первую брачную ночь?