Я недоуменно поглядел на старпома, когда он заявил, что уходит со связи и пусть не вызывают «Чукотку», не мешают работать. А никакой работы не было.
— Елочками интересуются… как дети. — Старпом громко зевнул, вырубил свет и опять упал грудью на штурманский столик.
Текла медлительная вахта. Опять слетались к окнам звезды, и море заглушило грохот машины.
Скорей бы сдать сменщику руль, выпить кружку кофе и завалиться в постель. В кубрике меня дожидаются лоции. Третий штурман с согласия Синельникова разрешил мне уносить из рубки эти крепко сколоченные книги с золотым тисненым якорем, лоции Тихого океана. Они начинались с обращения к мореплавателям. И я не мог спокойно читать этого слова, написанного, как имя, с большой буквы. Мореплаватели… Передо мной вставали Беринг, Прибылов, Головнин…
Когда сменщик, розовый и медлительный, еще не проснувшийся окончательно, принял у меня руль и я побежал на ют, в матросскую столовую, над «Чукоткой» еще стояли густые синие сумерки. Наверное, на горизонте уже маячили острова, и когда побелеет небо и вокруг развиднеется, они вырастут рядом. Чужие. Но открытые нашими. А за ними — рыбацкие траулеры. Наверно, парни на траулерах ждут нас так же, как ждали первые мореходцы в этих краях прихода корабля — посланника далекой родной земли.
Я читал лоцию Аляскинского залива, историю первых плаваний. Не выдержав, поднялся, уставился в мутное зеркало, вделанное в рундук. Ведь я, Иван Якимов, причастен к племени мореходов. Но где квадратный подбородок? Где впалые глаза, привыкшие вглядываться в горизонт? Где глубокие морщины на щеках? На меня глядело круглое лицо деревенского парня: ни курсантская муштра, ни однообразный казенный харч не могли истребить на нем румянца. В раннем детстве, услышав, как мать гремела подойником, я брал литровую кружку и прямо из-под Зорьки пил парное, пенистое молоко. А мать приговаривала: «На здоровье, на здоровье». С того и пошло. И надолго, наверно, хватит материнского пожелания. В училище, когда принимали меня в комсомол, прямо анекдот вышел. Я встал, рассказываю биографию. Жили, говорю, трудно: в семье было шестеро детей. А рожа красная, того и гляди треснет. Ну, все так и покатились со смеху. Садись, говорят, больше вопросов нет. Если бы, говорят, все так трудно жили и вот так выглядели, пришлось бы закрывать больницы.
Подавив вздох, я отошел от зеркала, но скоро за книгой позабыл о своем морском несовершенстве.
Меня обступил штормовой гул. Я видел мореходов, наносивших на карты глубины и очертания берегов, слышал, как они произносили имена друзей, сподвижников и любимых женщин и, послюнявив карандаш, неторопливо, навсегда вписывали их на карту. Уходили далеко и надолго. И тянулись душой к оставленным домам. Наверно, потому на восточной окраине России появились бухты с именами Галины, Анастасии, Ольги, Наталии, мыс Ожидания, бухты Сомнения и Ложных вестей… А дальше от берега, в океане, острова были названы по именам друзей мореходов, что тоже бродили где-то на краю света, и все отодвигали этот край, отодвигали, и становилось неясно, есть ли он вообще.
«Чукотка» проходила первый остров Алеутской гряды, остров Атту. В блеклом небе он стоял молчаливый, горбатый, поросший, как щетиной, черным, редким лесом. Ни огонька на нем, ни звука. Настороженный и холодный, он точно подстерегал наш корабль.
На палубе суетились парни в стеганках, подводили гак, железный крюк, к трюмной крышке. Занятые, они не обращали внимания на чужую землю, что проплывала в каких-нибудь двух милях от нас.
— Эй, боцман, долго еще чесаться будете? — раздался громкий полный хозяйского самодовольства голос Синельникова. Широко расставив ноги и спрятав руки за спину, он с ботдека глядел вниз.
Приземистый и широкий боцман глянул на него сердито, отбежал к лебедке и дал ей такую скорость, что крышка люка рванулась вверх, стала торчком, еще чуть-чуть и взвилась бы в воздух. Старпом погрозил боцману кулаком и вперевалочку скрылся в надстройке. Ребята полезли в недра корабля. А боцман, не торопясь, подошел ко мне. Мичманка его была сбита на ухо, весь он был расхристанный — на стеганке ни одной пуговицы, рубаха расстегнута так, что видна красная грудь. Но в этом для боцмана особый морской шик. Он даже на Доске почета в управлении сфотографирован в рубахе нараспашку.
— Ну, не налюбовался? — боцман кивнул на остров.
— Между прочим, здесь когда-то охотные люди и мореходы закапывали в землю медные доски с двуглавым российским орлом, — сказал я. — И на досках тех надпись была: «Земля Российского владения».
— Да что ты говоришь?.. — притворно изумился он, и мне стало неловко. Конечно, боцман о тех досках знает давным-давно. — Жалко мне отрывать тебя, но пойдем, погреемся.
Боцман легко сбежал по трапу, нырнул в трюм. Да, там действительно придется «погреться». Надо достать елки, а они на самом дне. На них же навалено стадо мерзлых, голых баранов, мясо для всей флотилии. Попробуй докопайся до них, если мы двое суток трюм забивали.
Впереди, по курсу, из толщи темной воды показалась еще одна щетинистая шапка. А над нею в розовеющем небе обозначилась плотная сизая полоса. Ветер был оттуда, с востока, и наверняка эта полоса принесет снег.
Розовое небо было исполосовано, точно кто заштриховал зарю. Будет шторм. Шторм со снегом. Неприятная штука.
На горизонте показалась еще одна шапка.
Где-то там, за четвертым или пятым островом, повернем направо, пройдем сквозь легкий строй Алеутов, ненадежной цепочкой отделяющих Берингово море от основной великой воды. И там, у пролива, нас ждут рыбаки.
Они ушли в июне и ступят на сушу лишь весной. Говорят, некоторые дети не привыкают звать своих отцов папами, потому что видят их так редко, что и родства не чувствуют. А эти елочки, что везет в трюмах «Чукотка», как привет из дома. До чего же трогательно будут выглядеть они, легкие, маленькие, в кают-компании траулеров, земные существа среди великой воды! И люди, отвыкшие от берега, будут ласкать их взглядами и, закрывая глаза, вызывать в памяти черты близких…
Далеко наверху качался квадрат блеклого зимнего неба. Временами оно припадало к самой палубе, и тогда «Чукотку» на несколько минут окутывала ревущая темень. В трюм осыпались крупитчатые снежинки, такие заметные в сумраке. Это настигали «Чукотку» снежные заряды, тучи, летящие друг за дружкой над волнами.
Мы перетаскивали баранов из отсеков в середину трюма. Невеселая работа. А тут еще качка давала себя знать, того и гляди, с ног долой. Пахло сырым мясом, застарелой рыбной прелью. Дышать было тяжело.
Лишь боцман Палагин работал легко и споро. Он взобрался на самый верх, одной рукой хватал барана за ногу и швырял его метров за десять. Боцман то и дело вскрикивал:
— Берегись!
И надо было увертываться, чтоб не зашибло. Я скоро устал и все чаще задирал голову, ловя снежинки разгоряченным ртом.
— Ну, ты, не сачкуй! — тотчас раздавался палагинский голос.
С тех пор, как я появился на «Чукотке», боцман зорко следил за мной, не давал покоя, торопился насладиться властью — через несколько месяцев я стану штурманом, и ему тогда меня не достать.
Вот догадались упрятать елки! Не сообразил старпом или все равно ему было? И мы при погрузке вначале не поняли, что к чему. А когда дошло до нас, было поздно: грузили баранов, зная, что на промысле придется делать бесполезную работу — елки понадобятся раньше мяса.
День садился, так и не разгоревшись. Было пасмурно. Сильный ветер не мог разогнать хмури, и она летела над «Чукоткой», липкая и промозглая.
Острова пропали. Из-за плохой видимости «Чукотка» заметно сбросила ход.
Что ж, ничего особенного. В лоции Аляскинского залива сказано:
«Погода в описываемом районе крайне неблагоприятная для плавания. Ясные и безветренные дни здесь бывают лишь изредка. Часто наблюдаются штормы и туманы, а иногда и то, и другое вместе».
Лоции можно верить: не одно поколение мореходов вносило в нее свои наблюдения.
Качался в проеме трюма квадрат серого неба. Палагин торопил нас. И мы остервенело хватали бараньи туши и растаскивали их по дальним отсекам.
Наконец, показался брезент. Его содрали одним рывком. Открылись елки, уложенные штабелями. Ветви их притянуты к стволам тонкой бечевкой. Новогодний подарок камчатских школьников: каждый траулер дружит с какой-либо школой, вот и заботится ребятня о дальних своих друзьях.
Я поднял елку, посыпались иглы, ветви начисто оголились… Крепко потоптались по деревцам, когда грузили провиант.
Елки-палки уложили на решетку, боцман крикнул «Вира!». Площадка поплыла ввысь. Ее раскачивало, и нас поливало колючим хвойным дождиком. По трюму разнесся запах леса, перешибая дух мерзлого мяса и застарелой рыбы. Хвойный запах был так силен, что ребята распрямились, глубоко задышали, полезли за папиросами. И не одному мне в эти минуты вспомнилась земля.
— Заснули? — зыкнул боцман. Спустилась пустая решетка, а никто не тронулся, чтоб загрузить ее снова, точно никто не заметил.
— Запах-то, запах, — не выдержал я. — Чуешь?
— Слюнтяй, — отозвался боцман и полез к елкам. Но что-то подозрительно долго возился там. Я заглянул в отсек и увидел огонек боцманской папиросы. Прошибло, значит, товарища Палагина!
— А «Даурия» дома… — с завистью протянул Генка-мотыль, тоже, как я, выпускник училища, будущий механик, длиннющий, нескладный парень.
Плавучая база «Даурия» должна была выйти из порта одновременно с «Чукоткой». Нам — в Аляскинский залив, ей — в Бристольский, это на пять суток ближе. Но она затянула отход, а теперь, в канун Нового года, ее, конечно, никакими силами не сумеют отогнать от причала. Кому хочется перед праздником уходить с земли!! Вот и ловчат моряки: что-нибудь обязательно выбивает их из графика. То вдруг требуют слесарей в машинное отделение, потому что сразу после проверки Регистром перестало что-то крутиться. Или выясняется: не успели принять самый необходимый груз, без которого на промысле — труба. Потом не могут собрать экипаж, тянут с оформлением документов, а без этого портовые власти не дают «добро» на выход в море. Многое можно придумать, если очень захотеть. Но кеп наш сразу же упредил эту волынку и так навалился на старпома, штурманов и механиков, что они еле-еле выбрали время домой наведаться.