Мой лучший друг — страница 4 из 28

Синельников взял микрофон.

— Кто там за «Соколом» — подходите! — объявил он.

— Как бы не наломать дров, — пробурчал Палагин и, запахнув плотней короткие полы стеганки, ушел на палубу.

Видно было, как на «Альбатрос» поплыла, раскачиваясь, железная сетка, и в ней, крепко ухватившись за строп, гроздью висели матросы. Сетка рывками спускалась вниз и села на палубу неудачно. Траулер начал вздыматься. Лебедчик не успел остановить сетку, и она тяжело шлепнулась на палубу.

Старпом перевел дух, когда увидел, что никто не пострадал. Парни живехонько вскочили и кинулись в среднюю надстройку, потому что нос траулера уже зарылся в волну, и вода с полубака раскатывалась по палубе.

«Альбатрос» отошел.

И пока возились по левому борту со швартовыми концами, с правой стороны раздался удар. Что-то затрещало. Синельникова как ветром выдуло наружу, а я в распахнутую дверь увидел, что от «Чукотки» отваливался «Сокол»: из-под его днища вырвались кранцы, и швартовые концы в руку толщиной, напрягаясь, зазвенели струнами.

Капитан «Сокола» с крыла мостика растерянно глядел на помятые шлюпки, которые завалило далеко назад.

Боцман скинул на борт швартовый конец, просигналил парням на корму, чтоб и там освободили кнехты, и, перегнувшись через борт, заорал:

— Уходите!

Траулер медленно прошел мимо «Чукотки», подпрыгивая на волнах.

— Все в норме. Не беспокойтесь, Павел Петрович, — ожил радиотелефон.

В рубке старпом торопливо пыхал сигаретой и как заводной метался от одной двери к другой.

— Все в норме… — бормотал он и взглядывал в окно на траулер. — А может, у него корпус того… И надо же, из-за каких-то паршивых елок…

Появился боцман. Сумрачно привалился к радиотелефону, уставился в окно. А траулер развернулся и начал новый заход на швартовку.

— Гляди! — изумился Палагин. — Неймется…

Старпом взглянул в окно и подбежал к радиотелефону.

— Не подходите! — закричал он. — «Сокол» не подходите! Швартовать не будем. Лучше осмотрите корпус. Нет ли течи…

На траулере басовитый голос взвыл от досады:

— А елку-то, елку!.. Сами бал, поди, справляете, а тут хоть пропади…

II. ПАЛАГИН

Дальневосточные моря меня притягивали с детства, и потому после училища я выбрал Камчатку. Дальневосточные корабли я встречал в Одессе, говорил с тамошними парнями, попадались среди них и мои однокашники. Они повидали белый свет, большую воду и теперь с иронией оглядывали черноморских мореманов, в которых больше форса, чем морячества.

На юге шторм в семь баллов — событие. А в дальневосточных морях, говорили парни, при семи баллах еще продолжали тралить, умудрялись швартоваться, сдавать рыбу, словом, делать обычную работу.

Получив направление, я не поехал в отпуск домой, а взял билет до Владивостока: не терпелось скорей уйти в плавание.

Из Владивостока на Камчатку корабль пришел дождливой ночью. Пассажиры торопливой толпой пробежали под светом прожекторов на пирсе и скрылись в темноте.

Я остался ждать утра. В иллюминатор сквозь прозрачную завесу дождя виднелись редкие фонари на высокой набережной. Я вдыхал камчатский воздух, влажный и теплый, вглядывался в ночь. И никак не мог заставить себя уснуть. Завтра увижу город, самый восточный в стране, город, вставший только затем, чтобы отправлять, ждать и встречать корабли. Петропавловск… Он и назван-то в честь пакетботов Беринга — «Святой Петр» и «Святой Павел».

Завтра у меня появится корабль, мой дом и мой мир. Я так долго шел к этому дню — из самого детства…

Жил я в оренбургской степной деревне, очень далеко от моря. Но сколько парней из таких вот селений, упрятанных в ладонях земли, почему-то тянутся к великой воде. Каким чудом доходит до них ее зов?

Расхаживая по ночному кораблю, я вглядывался в огоньки набережной, ежился от похолодавшего воздуха и вспоминал первую встречу с человеком, знавшим, что такое море. Помню бесцветное от жары небо, черный лес, сбегавший к мелководной речушке. И вдруг на ее берегу появился заправский моряк: «Здорово, пацаны! Привет от дальних широт!»

Все село перебывало у моряка, приехавшего на побывку к родителям. Он несколько дней не выходил из дома, потчуя гостей: все они оказались с ним в родстве, как всегда бывает в небольшой деревне.

Встретившись с нами на берегу нашей реки, моряк положил на песок фуражку вверх донышком, снял кремовую форму с узкими погончиками. Лицо и шея его были бурыми, а тело, к нашему удивлению, оказалось таким белым, словно никогда не видывало солнца.

«С Дальнего Востока», — уважительно говорили о нем. И это звучало так же значительно, как «с Северного полюса», «из Антарктиды» и еще бог весть из каких неведомых мест.

По округлому плечу моряка плыл дельфин, похожий на торпеду. Моряк зябко ежился, мускулы переливались, ходили по телу, и наколотый иголками дельфин играл-резвился на его плече.

Я не спускал с моряка глаз. Воображение торопливо работало, тщась создать из моих скудных знаний грозную морскую картину. Но дальше косматых волн, грома и молнии дело не шло. Тогда я еще не знал, что над морем не бывает грома.

Моряка я поставил на мостик, на верхотуру корабля, он лихо подавал команды, и дельфин, предвестник удачи, как запомнилось мне из какого-то фильма, оживал у него на плече.

Я решил завести себе точно такого же. Дружок Санька связал три иглы вместе и, обмакнув их в тушь, приступил к работе. Было больно, плечо горело, точно его жгли раскаленным железом. Но я ни разу не вскрикнул: морякам наплевать на боль!

Вечером я пришел к старому дому, где жили родители моряка. Окна за кустами высокой сирени закрыты, в доме тихо. Значит, моряк уехал. Стало обидно, что так и не сказал он мне ни слова, не узнал о моей мечте.

К ночи плечо опухло, начался жар. До самого утра я ворочался в постели, несколько раз поднимался пить, прикладывал к плечу мокрую тряпку.

Три дня я не снимал рубахи, не выходил из дому. Мать забеспокоилась: что это я сижу, как привязанный, денег на кино не канючу, безропотно поливаю огурцы и капусту и вообще тише воды, ниже травы.

«Не заболел, часом?» — спросила она.

«Не-е, — отмахнулся я. — Настроение неважное».

«Ишь ты, настроение», — мать покачала головой. Через три дня скинув рубаху, я с замирающим сердцем приблизился к зеркалу и выставил левое плечо. Вгляделся и чуть не завыл. На плече красовалось чудище с мерзкой, перекошенной харей и хвостом селедки. Вместо плавников торчали кривые лапы.

Я пулей вылетел из дому. Гнев кипел во мне и требовал возмездия. Саньку я нашел на берегу и, показав ему плечо, отлупил. Он заплакал не от боли, а от того, что я не оценил его вдохновенный труд. «Ты мне подай живого дельфина, тогда и спрашивай… — хныкал он. — Подай, а тогда гляди, получится, аль нет…»

Чтобы как-то поправить неудачу, мы, помирившись, решили сделать красивую надпись. Снова я три дня поливал огород. Но душа, единожды обманувшись, не давала мне покоя. И не напрасно. Самые крайние мои опасения подтвердились, когда я набрался духу и подошел к зеркалу. Под неведомым чудовищем вкривь и вкось скакали буквы: «делфин».

«Делфин»! Сколько досады, смеха и горечи принесло мне это чудище! И еще принесет, наверно, Санька, Санька! Я простил тебя, что мне на тебя сердиться, коль сам был глуп. Настоящий-то дельфин жил у меня в воображении. И скоро я увижу его наяву.

Дождь к утру кончился. В ярком, омытом небе встало чистое солнце, осветив огромную синюю бухту в кольце белых сопок. Перед бухтой раскинулся городок. Он несколькими ступенями поднимался в сопки, за ними уходили в небо три исполинские горы с четко очерченными ребрами и провалами. Вулканы. Они были далеко от города, потому что вдали виднелись поселки, поля, лесные островки. Но вулканы были так велики, что казались рядом.

На высокой набережной, по самому краю обрыва, росли рябины. Ветерок раскачивал их кроны, и казалось, что это земля машет зелено-красными платками уходящим в море кораблям.

Управление флота находилось здесь же, над портом. Я сдал документы и получил направление на плавбазу «Чукотка».

«Она заметная, — сказали мне. — Майнайся на пирс, там найдешь».

Я шел по набережной над портом, разглядывая корабли: большие и малые, неуклюжие и стройные, потрепанные — только что из рейса, и прихорошенные — готовые к отплытию. Они стояли в тесноте, кормой к причалу. Внимание мое привлек большой корабль с гордой осанкой и белоснежной надстройкой. По сравнению с ним все другие суда казались какими-то тусклыми, надсаженными работой. А как умело был подобран цвет борта — не серо-шаровый, как на военных кораблях, не зеленый, как на пассажирских лайнерах, и уж не пепельно-грязный, как на грузовых. Корпус корабля был цвета морской волны, просвеченной солнцем.

Хотелось, чтобы корабль этот был «Чукоткой». И жалко было обмануться.

«Молодец, боцман!» — похвалил я мысленно хозяина палубы. Он представился мне высоким, светлым и веселым, чем-то неуловимо похожим на свой корабль. И еще похожим на того морячка из детства.

Не спуская глаз с белой надстройки, я сбежал по высокой лестнице в порт. Подошел к судну. Так и есть, «Чукотка».

На палубе было пусто. Но на ботдеке я увидел рыжего широкогрудого моряка в тельняшке и брезентовых штанах. Он ползал под шлюпкой. Драил, что ли, — с главной палубы мне было не видать. Свой брат, матрос, значит. Надо разведать насчет боцмана и первому представиться ему. Таков обычай. Я поднялся на ботдек. Парень на четвереньках ползал по шлюпочной палубе, подбирал мокрые, пожелтевшие окурки. Ничего себе, приятное занятие.

«Слышь, где боцмана найти?»

Парень, дымя папиросой, стрельнул прищуренным глазом и не ответил. Подошел к открытому иллюминатору напротив шлюпки, засунул туда руки и высыпал в каюту пригоршню окурков. «Ничего себе, порядочки!» — изумился я.

Из иллюминатора вынырнуло помятое, разъяренное лицо, но тут же на нем изобразилось смущение.

«Извини. Вчера кореша сидели и девчонки. Ну и кто-то вывалил пепельницу на палубу. Сам понимаешь, сухопутные…»