«Бывает, — безразличным тоном протянул рыжий. — В другой раз я заставлю тебя самого ползать».
Взглядом, в котором еще не погас злой огонек, он впился в меня. И я сразу понял, что передо мною боцман. Кто еще так по-хозяйски может блюсти порядок. Тяжелый, наверно, человек. Я тоже разглядывал его. Рыжий, заросший, глаза злые, зеленые. На правой щеке от уха до подбородка розовый рубец толщиною в палец. При такой бандитской роже еще серьгу в ухо — и классический боцман готов.
Он не спросил, кто я, откуда, сам не назвался.
«Так. Ставь шмутки в кубрик номер два и… — он перевел взгляд с моего чемодана на околошлюпочное пространство. — Ботдек драить, чтоб служба раем не казалась».
Прижег потухшую папиросу, поинтересовался:
«Роба есть? Ну, зайдешь, получишь».
«Надо еще старпому представиться, — напомнил я. — Может, вы отведете?»
«Не-ет. Валяй сам. — Боцман скользнул по мне взглядом. — После мореходки?»
Я кивнул.
«Оно и видно: устав вызубрил. Но учти, здесь не представляться надо, а вкалывать».
Все-таки я сходил к старпому, отдал направление. А придя в кубрик, увидел у дверей новые грубые башмаки, связанные сыромятными шнурками. Таким башмакам век не будет износу. На верхней койке красовалась холщовая роба.
Снял я курсантскую парадную форму и влез в эту робу, словно лошадь в хомут.
Через несколько дней, в конце августа, «Чукотка» вышла в Охотское море. Все ее палубы были загружены бочкотарой. Гора новеньких желтых бочек высилась на корме, на вертолетной площадке. Плавбаза от такого груза точно раздалась.
Как только покинули ворота бухты и утихла предотходная суета, меня вызвали к старпому.
Он поднялся навстречу, стиснул руку.
— Понимаешь, закрутился я, и когда направление брал, даже не взглянул, откуда ты, — сказал он, усаживая меня в кресло. — Оказывается, одно училище нас вскормило.
Заложив руки за спину, старпом возбужденно расхаживал по каюте. Черноволосый, в черном распахнутом пиджаке и белой рубашке, он походил сейчас на большетелого пингвина.
— Ну, познакомился с Камчаткой? — спросил старпом. И не дав ответить, добавил: — Поди, на берегу обещали ждать, а? Наши ребятки даром времени не теряют.
Я не стал возражать. Кто поверит, что выпускник Одесской мореходки так и не познакомился ни с одной девчонкой на берегу?
— Как экипаж показался?
Я пожал плечами.
— Нормальный.
— Так уж и нормальный? — старпом искоса глянул на меня. — И даже боцман миляга?
Пришлось рассказать о первой встрече с Палагиным, о том, как он собирал под шлюпкой окурки и высыпал их в каюту.
Старпом расхохотался. Бледное широкое лицо запрокинулось, и открылись черные от долгого курения зубы.
— Что-что, а власть показать Вадим любит…
Вид, с каким старпом расхаживал по каюте, был немного комичен. Себе же он, наверное, казался обаятельным и значительным. Проходя мимо большого зеркала, старпом внимательно рассматривал себя — и раз, и другой, и третий.
— Ну, ничего, — сказал он. — Мы тебя в обиду не дадим…
Из разговора я понял, что в отношениях старпома Синельникова и боцмана не все ладно. И мне бы подальше от того и от другого, но…
— Будешь в моей вахте — неожиданно сказал Синельников. — И вообще я возьму шефство над тобой. А то у нас некоторые рады стараться гнуть человека, особенно если тот в матросах временно.
Мысленно я поздравил себя. Вот уже влип: с шестнадцати до двадцати и с четырех до восьми мне придется быть со старпомом. А выходя из рубки, я стану попадать под начало боцмана.
Палагин тоже не обошел меня вниманием: определил мне в столовой место напротив себя, за первым столом. И я теперь видел четырежды в день его округлую, густо-щетинистую физиономию с лиловым рубцом поперек скулы, слышал, как он швыркает, работая ложкой: на аппетит боцман не жаловался.
Одновременно со мной на «Чукотке» появилась молоденькая дивчина Лида, крепкая, быстрая казачка с Кубани. Что ее потянуло в море, неизвестно. Приехала на Камчатку по вербовке, шкерила рыбу где-то на побережье. А потом нанялась на корабль.
В разговоры с нами Лида не вступала. Так, спросишь — ответит и скорей к другому столу: дел у нее хватало, попробуй успей, чтоб сразу на десяти столах работали ложками по восемь дюжих парней.
Боцмана Лида считала, видимо, великим начальством. Когда он подзывал ее, она даже бледнела и подходила к нему робко, бочком.
— Слушаю, Вадим Петрович, — негромко говорила она, боясь поднять на него глаза, точно провинилась. Боцмана это забавляло, и он подзывал Лиду, как только находил предлог.
Однажды она позабыла поставить на наш стол тарелку с селедкой. Боцман поманил Лиду пальцем и, сделав строгие глаза, процедил сквозь зубы:
— Селедку кошки, что ли, съели?
— Нет, — ответила она.
— Ну, тогда тащи самую здоровую да поживее.
Лида убежала и через минуту поставила перед нами тарелку. В ней — тощая и, наверно, самая заморенная селедка из всего Тихого океана. Боцман взглянул на Лиду по-бычьи: решил, что его разыгрывают.
— Большую рыбу скоро-то никак не разделаешь, — потупившись, смиренно отвечала Лида.
— Большую, говоришь, никак? Шкуры на ней много, значит? А ну, неси, которая поздоровей! — рявкнул Палагин. Не успел я сказать, чтобы он перестал гонять девчонку, как Лида убежала. И вновь появилась, теперь уже с крупной селедкой. Боцман взял рыбину за голову, помотал в воздухе, хряснул о переборку — шкура на селедке лопнула, и он снял ее, как кожуру с банана.
— Видала?
— Видала, Вадим Петрович! — Лида робко улыбнулась.
— Так вот и действуй!
— Об стенку? — глядя на огромный расплывчатый отпечаток на переборке, спросила она.
Громовой хохот потряс столовую. Боцман откинулся к переборке и прямо-таки задохнулся от смеха. Лида стояла растерянная, и жалкая улыбка дрожала на ее губах.
Я не выдержал, трахнул по столу кулаком.
— Замолчите!
Смех оборвался.
В тишине, все еще всхлипывая от смеха, боцман удивленно уставился на меня.
— Постыдился бы! — со злостью сказал я. — Она же ничего еще толком не знает.
— Заступник! — боцман хмыкнул и, навалившись грудью на стол, приблизился ко мне. — Может, пожаловаться сходишь?
— Нет, не схожу. А тебе нечего над новичками потешаться.
Я двинул свою пустую кружку к самому носу боцмана и встал. А Лида сморщилась, закрыла лицо руками и убежала на камбуз.
— Ты, боцман, полегче! — крикнул с соседнего стола Генка-мотыль, моторист, длинный, как две вахты подряд. — Очень уж ты раскочегариваешь…
С того дня Палагин стал относиться ко мне пристрастно. Обычно после ночной вахты он давал час-другой отдохнуть. А теперь сразу после завтрака ставил на работу. Только я брякнусь в постель, он или пришлет кого-нибудь, или сам явится.
— Разминка. Наращивай мускулы…
Я начал уставать на вахте. Под утро только и думал о койке. Упал бы, кажется, и не пошевелился целые сутки. И мысли были только об одном: когда же побелеет воздух и проснется корабль? Когда же сменщик, розовощекий, медлительный и все еще сонный, примет руль? А в кубрике всегда очень тепло, тишина и ни души. Братва на работах. Какое блаженство — завалиться с книжкой в постель и читать, пока не одолеет сон. Засыпаешь, а ветер высвистывает напряженно и тонко свою песню, а море качает, качает тебя без устали, как непослушное дитя в зыбке. Не выдерживает — рванет раз, два: да спи ты, оглашенный! И опять, уняв гнев, качает ласково. «Носит море корабель, как большую колыбель…»
Тепло, тишина и сон. Как мало надо для счастья! Еще бы запамятовал боцман, что есть на свете матрос Якимов, и не поднял на работу сразу после завтрака, на ветер и холод.
Матросская доля! Пока наплаваешь необходимый стаж для сдачи экзаменов на штурмана, боцман за эти полгода душу вымотает.
Во льдах «Чукотка» раздала елки, опустошила трюмы двадцати траулеров, переработала и заморозила их улов, сдала его на рефрижератор. Затем вслед за траулерами выбралась изо льдов на чистую воду, и все началось сначала.
Денно и нощно «Чукотка» гонялась за корабликами, раскиданными на много миль вокруг. Находила их и, спрятав от ветра под бортом, принимала окуня, снабжала топливом, водой и, отпустив, шла навстречу новым.
Стояли морозы, над океаном не рассеивался туман. Никакому ветру не разогнать было эту промозглую липкую завесу, которой не было ни конца ни краю. Выйдешь на палубу — и одежда вмиг становится волглой. Пронзительный ветерок подсушит ее, и она торчит коробом. Дышать было трудно, точно в воздухе носилась свинцовая пыль: вдохнешь и закашляешься.
Траулеры обмерзали, и команды едва справлялись с очисткой ото льда палуб, лебедок и вант. Плавание становилось чрезвычайно опасным. Потому, чуть поднимался ветер, начальник экспедиции прекращал промысел: траулеры сбивались возле плавбаз, прячась за их высокими бортами. «Чукотка» в таких случаях походила на утку с выводком утят.
В тумане едва проглядывали мачты самых ближних судов, и они, точно переговариваясь, непрестанно давали гудки. Самым оледенелым с «Чукотки» перекидывали шланг, и паром, как горячим дыханием, сдували лед. Траулер облегченно выравнивался на волне, отходил, а на смену ему подваливал новый.
Мне уже не верилось, что океан когда-либо бывает тихим и над ним светит солнце. Так о нем написано в наивных книжках, прочитанных мною в детстве, когда я еще не знал, почем фунт лиха…
Черная вода дымилась, а едва поднимался ветер — по ней ползли белые пенистые змеи, ползли, ползли, без числа, без счета. «Чукотку» обледенение не страшило. Но и она обрастала льдом и мохнатым инеем: приходилось упражняться с увесистыми ломами и скребками, дважды, трижды в сутки скалывать лед. Эти ломы зовутся «понедельниками» — они так тяжелы и не любимы, как день после воскресенья.
У меня с непривычки ныли руки. С каким удовольствием кинул бы я этот «понедельник» за борт, чтобы пошел он колом до самого дна. Да что толку, боцман запаслив, выделит новый.