Воспоминание[270]
Веселого слова «пощада»
Влюбленное сердце не знало, —
Она говорила — «не надо!» —
И руки мои целовала…
1922
Москва[271]
И город — хам, и хамом обитаем.
Что изменилось со смешной поры,
Когда нас царским потчевали чаем
Столицы постоялые дворы? —
Февраль 1925
Жених Тамары[272]
Памяти Сергея Есенина
Убит и демоном отогнан.
В Эдем неведомый ведома,
Душа распахивает окна
Необитаемого дома.
29 декабря 1925
«Свиданьем с Раей упоенный…»[273]
Свиданьем с Раей упоенный
И от цветов еще пьяней,
Вплету я красные пионы
В букет, преподнесенный ей.
В нем чередуются пионы
С гортензией и с резедой
Как стихотворные пэоны
Четырехстопной чередой.
Вы несговорчивы и горды.
Пион один, пион другой
Слетает с рифмой резедой
Пэон второй, пэон четвертый.
Но, Рая, Рая, милый друг,
Какая польза от пиона,
Когда внимательней шпиона
Твой недоверчивый супруг.
Июнь 1927
Экспромт в коллективное письмо к Шенгели[274]
Два странника, мы долги пробыли
Вдали от южных берегов,
Пока не встретились в Петрополе,
В столице стужи и стихов,
Что на приветственно захлопали
Из невских каменных оков.
И днесь в неистовом восторге я,
Следя за скачущим Петром,
Во славу Нины и Георгия
Вожу рассеянным пером,
Пока звенит ночная оргия
Над белым невским серебром.
…Но ах! и ах! журьба Татьянина
Неубедительна для нас,
Чья муза южным ветром ранена,
Чем дом не Павловск, а Парнас
И кто любезного крымчанина
Охотней слушает рассказ.
20 июля 1927
Литературная Энциклопедия Никитинских субботников[275]
1
Белый. Звать его Бугаев.
Лавроносен. Не женат.
Но, противников бодая,
Показал, что он рогат.
2
Брайнин Берта.
Краски мольберта
Сладить достойны
Стан ее стройный.
Скульптор влюбленный
В камне колонны
Высечь не в силах
Более милых!
3
Вересаев… В избу дети
Прибежали, стрекоча6
«Тятя Пушкин! Наши сети
Притащили к нам врача!»
4
Гладков. Штукатурный рабочий.
Сезонник. Недаром же он
Кидается «цементом» в очи
Второй театральный сезон.
5
Городецкий. Бессмертная стая
Этим именем просит пощады:
«Алый смерч», над домами витая,
Затмевает сиянье плеяды.
6
Козырев. Как ангел новогодний,
Неизменен он в жару и в холод —
Ах, и он пронзен стрелой субботней
И навеки к месту «протоколот»!
7
Леонов. По преданью Леонид.
Известия о нем весьма туманны.
Обсасывая мамок-Аонид,
Еще в пеленках он писал романы….
8
Лозовский. По-латыни же «пенат».
Он страж традиций (он их знает сотни!).
Как лев, он судит (иногда впопад)
И, сидя слева, день блюдет «субботний».
9
Малашкин. Знаменитый автомат.
Опустишь два — он выкинет четыре…
Толстой писнул — и сам теперь не рад:
По две «войны» взошло на каждом «мире».
10
Никитина. Дарительница благ.
Молчальница. О как красноречивы
Улыбка, вздох, чуть слышный «гм!» в кулак
И полных глаз бездонные заливы!
11
Сельвинский. С Госиздатом он на ты.
Почетный член в кожевенном союзе,
Он рушит снисходительно хребты
Рогатому скоту и русской музе…
12 января 1928
Письмо о пользе стихла В.И. Шувалову[276]
Неправо о вещах те думают, Шувалов,
Которые стихло чтут ниже интегралов,
Приманчивой кривой блистающих в глаза:
Не меньше польза в нем, не меньше в нем краса.
Нередко я для той с парнасских гор спускаюсь;
И ныне от нея на верх их возвращаюсь,
Пою перед тобой в восторге похвалу
Не спорам, не статьям, не званью, но стихлу.
12 января 1928
Экспромт («В своем великолепии уверен…»)[277]
В своем великолепии уверен,
С тиранством сочетая простоту,
На председательском своем посту
Анафемой гремит m
Он вывел дух Долиздиных таверен
И кассы Соколиной наготу
И обратил в нездешнюю мечту
Былой фантом, который им похерен.
«Вы индивидуально-хороши,
Вы — зеркало общественной души», —
Союзу говорит он, как девице.
4 октября 1928. В столовой Дома Герцена
Пародия на стихотворение «Бетховен» Георгия Шенгели[279]
То «Тайное тайных» и «Зависть» Олеши глухая,
То Лида Сейфуллина в мелких фиалках у края,
То пыльный Пильняк, пропитавшийся шепотом келий, —
И вот в Госиздат бронзовеющий входит Шенгели.
Он входит, он видит: в углу, в ожиданьи погоды,
Пылятся его же (опять они здесь) переводы.
Давно не печатал! на договор брошена шляпа,
И в желтую рукопись падает львиная лапа.
Глаза на Главлит, опустившийся плоскостью темной,
Глаза на авансы, что жрет Маяковский огромный,
И, точно от Горького, пышные брови нахмуря,
Строчит он, а в сердце летит и безумствует буря.
Но грустный Халатов ответствует штурму икотой,
Семь завов поэту ответствуют сладкой зевотой,
И ржавые перья в провалы, в пустоты молчанья,
Ослабнув, кидают хромое свое дребезжанье.
Полонский к ушам прижимает испуганно руки,
Учтивостью жертвуя, лишь бы не резали звуки;
Ермилов от ужаса только руками разводит, —
Шенгели не видит, Шенгели сидит — переводит!
27 декабря 1928
Лермонтов (о Маяковском и Сельвинском)[280]
Они любили друг друга так долго и нежно,
С тоской глубокой и страстью безумно-мятежной!
Но как враги избегали признанья и встречи,
И были пусты и хладны их краткие речи.
Они расстались в безмолвном и гордом страданье
И милый образ во сне лишь порою видали.
И час пришел: наступило за «Леф'ом» свиданье…
Но в «Новом мире» друг друга они не узнали.
1928?
«Помятая, как бабушкина роба…»[281]
Ты мне воздух, и дождь, и вино.
Ада Владимирова
Строчка «Ты мне воздух, и дождь, и вино» надолго останется в литературе.
Из речи профессора Розанова И.Н. об Аде Владимировой
Помятая, как бабушкина роба,
Как жаба, раздуваешь ты свой зоб,
Кидая в дрожь нервических особ,
Ты декламируешь как бы из гроба.
Чревовещательница и хвороба,
Ты персонаж, каких не знал Эзоп,
Ты — вол, что в тупости своей утоп,
Лягушка и Крыловская утроба.
Ты — воздух, где повесили топор,
Ты — потный дождь из Розановский пор,
Ты и вино, прокисшее в корзине,
17 февраля 1929
«Как губы милой, рдеет слово Жица…»[283]
Как губы милой, рдеет слово Жица,
Одна отрада — слушать злого Жица.
Взгляните на него во время прений,
Не осуждайте так сурово Жица.
Он как барбос бросается на встречных,
Не называйте же коровой Жица.
Победа над Пеньковским в рукопашной —
Последняя поднесь обнова Жица.
Довольно с нас и этого любимца,
Не требуйте, друзья, другого Жица.
29 февраля 1929
Экспромт («На протяжении версты…»)[284]
На протяжении версты —
Бульвар отменной красоты.
Он домом Герцена гордится,
На нем — и Пушкин, и блудница.
Он Тимирязевым кряхтит —
Завидный груз! Почетный вид!
Но почему в заветном доме
Фокстротной преданы истоме?
Но почему под сенью муз
Клуб с кабаком вступил в союз?
Но почему так злы и грубы
Друзья сомнительного клуба?
Зачем заведомых врагов
Пускать под Герценовский кров? —
Друзья! Нельзя ли для прогулок
Подальше выбрать переулок?
1 июня 1929
На Олимпиаду Никитичну, содержательницу пансиона в доме Волошина[285]
«Не переслащивайте молоко,
Хлебайте воду прямо из колодца,
Вареников не прячьте за трико
И доедайте всё, что остается!»
Олимпиада, с видом полководца,
Разносит всех. Послушайте, Клико:
Вам сахар достается нелегко,
Зато от Вас легко нам достается…
23 июля 1929
Пи-явный сон в Коктебеле[286]
Максу ставили пиявок.
Столь обильная закуска
Привила им стиль и навык
В мокром деле кровопуска.
По земле несется слава,
И чудовищем несытым
Исполинская пиява
К Максу тянется с визитом.
Этот бог земных пиявиц,
Пьяный кровию и пивом,
Грин-писатель, Грин-красавец,
Духом горд Максолюбивым.
Ты довольно в пиве плавал,
Ты замешан в мокром деле,
Спи, диавол, спи, пиавол,
В доброй максовой постели.
15 августа 1929
«Ангел-хранитель Максимилианий…»[287]
Ангел-хранитель Максимилианий,
Не откажись от земных воздаяний!
Князь Coctebelicus, мастер и маг,
Помни о верных тебе «теремах»!
Август 1929
На перевод Абрамом Эфросом “VitaNuova” Данте, выпущенный издательством “Academia”[288]
I
Семи кругов насытясь видом,
Великий Данте в землю врос,
Когда узнал, что адским гидом
Был не Вергилий, а Эфрос.
II. (по Блоку)
На перевод взирая косо,
Веду рублям построчным счет,
Тень Данта с профилем Эфроса
О «Новой жизни» мне поет.
III. (поПушкину)
«Наших бьют!..» В руках моих
Ветхий Дант охрип от «Sos’a»,
На устах начатой стих,
Недочитанной, затих
В переводе А. Эфроса.
IV. (по Пушкину)
Суровый Дант не презирал Эфроса,
И, в знак того, что чтит его труды,
В свой барельеф раствором купороса
Втравил он профиль жидкой бороды.
V. (по Гумилеву)
Музы, рыдать перестаньте,
Выкидыш лучше, чем сноси,
Спойте мне песню о Данте
Или Абраме Эфросе.
Жил беспокойный молодчик
В мире лукавых обличий,
Грешник, болтун, переводчик,
Но он любил Беатриче.
Тайные думы поэта
В сердце, исполненном жаром,
Стали звенеть, как монеты,
Стали шуметь гонораром!
Музы, в сонете-брильянте
Став от него материями,
Спойте мне песню о Данте
И об Эфросе Абраме.
11 октября 1934
«Есть право у меня такое…»[289]
Есть право у меня такое:
Порой потребовать покоя…
И я сказать тебе велю
Всем, кто придет, что я, мол, сплю.
8 мая 1951