— О Тевье написал Шолом-Алейхем около ста лет назад, — напомнил Кнут.
— Для нашего будущего писали и тысячи лет назад, — загадочно произнес замминистра. — Вот, к примеру, ваш «Ветхий завет». Когда он был создан — а на кой хрен он нам сегодня?..
Как вы понимаете, дорогой, Кнут не собирался дискутировать с советским чиновником о Торе. Он вообще хотел подняться, произнести «арриведерчи» или там «ауфвидерзеен» и уйти. Но как быть с папиным юбилеем?.. И тут он вспомнил слово «валюта». Он знал, что в этой стране валюту любят не меньше, чем коммунизм. Хотя и не вывешивают лозунгов «Валюта — светлое будущее всего человечества!»
— Но как же быть с валютой? — задумчиво произнес он. — Очень бы не хотелось ее терять.
— С какой еще валютой? — насторожился замминистра.
— Я, видите ли, собираюсь проскакать с этим спектаклем от Ленинграда до Канберры и обратно, — пояснил Кнут. — Повсюду, как вам, наверно, известно, есть наши друзья-евреи, и валюта потечет бурным потоком.
Замминистра вдруг оживился, глаза его заблестели, Кнуту принесли чашку крепкого кофе с пирожным «Наполеон».
— Что же вы сразу мне об этом не сказали? — пожурил он Кнута. — Мы любим, когда течет. Мы, как вы знаете, терпеть не можем застоя…
Приступайте к репетициям, время не терпит, — добавил он и тут же предложил сократить количество дочек Тевье.
— Ну, посудите сами, зачем ему их столько? — спросил он Адольфа. — Целых пять штук! А он же голоштанник! Ему что — троих не хватит? Вот я, например, не из бедных — а у меня всего две. Да и те потаскухи! Хотя это к делу не относится.
Кнут пытался сопротивляться, объяснял, что это дело самого Тевье, сколько иметь дочерей, что он ни у кого помощи не просил и вырастил, слава Богу, всех пятерых красивыми и здоровыми.
В конечном счете сошлись на четырех. Бейлку решили убрать.
— Вы сами понимаете, ей не место на нашей сцене, — пояснил замминистра, — она же с мужем укатила в Америку! И потом — что это за фамилия у мужа — Педоцур? Она у вас никаких ассоциаций не вызывает?.. И вообще — давайте-ка поменяем им всем имена. А то народ нас не поймет. Да и не запомнит их. Вот я, например, интеллектуал — а Шпринца произношу с трудом. Почему бы вашему Тевье не стать Тимофеем? Я вот Петр — и ничего, живу!
— На Западе не знают Тимофея-молочника, — ответил Кнут.
— Еще лучше — узнают! — сказал Петр. — Это будет наш вклад в ваше бессмертное произведение.
Он таки заставил Адольфа произнести еще раз волшебное слово «валюта».
— Не потечет, — многозначительно произнес он, — потечет только на Шпринцу, Тевье, Хаву…
Это убедило.
— Чтобы она сгорела, эта ваша валюта, — прорычал Петр, — хотя она нам и нужна… Кого вы намечаете на роль Тевье?
— Я еще не решил, — сказал Адольф, — но думаю Зингера. Он из тех же мест, что и Тевье.
— А вот тут я категорически против, — заявил Петр. — И Тевье, и всех остальных персонажей, учитывая создавшуюся международную обстановку, должны играть русские и коммунисты. Неужели вы этого не понимаете? Сегодня, когда весь мир почему-то думает, что в России процветает махровый антисемитизм — мы им утрем нос! Или носы — как хотите! А в следующей пьесе доярок или механизаторов могут играть евреи — вы не против?
— Вообще-то у меня не было цели утирать носы, — вяло пробормотал Адольф.
— Значит, договорились, — замминистра пожал Кнуту руку и даже как-то по-отечески обнял его.
— Вы не представляете, как для нас важен имидж, — сообщил он и добавил — и, конечно, валюта…
На следующий день с утра в театре началась борьба за роли — так в диких странах борются за президентское кресло. На роль Голды претендовало восемь человек, причем двое мужчин, которые, как оказалось, давно ощущали в себе женское начало.
— Произошла роковая ошибка, — сообщил Дранов, — мы должны были появиться на свет женщинами. На каком-то этапе произошел сбой. Если надо — мы ляжем на операционный стол.
За роль Тевье боролись только мужчины — правда, кроме двух евреев — они стояли в стороне и печально наблюдали за схваткой.
— У них широкие русские души, — усмехнулся Зингер, — но что они понимают в наших еврейских? Тевье живет во мне — я чувствую каждое его движение, его взгляд, его боли и радости.
— Если бы я родился в то время — я бы был им, — сказал Листов. — К тому же я обожаю молоко.
— Мы оба вылитые Тевье, — согласился Зингер, — но играть его будут они…
А поздно ночью Листов постучался в квартиру Кнута.
Адольф вышел заспанный, в халате.
— В чем дело? — спросил он.
— Я пришел к вам как еврей к еврею, — объяснил Листов.
— Вы не могли придти ко мне как еврей к еврею днем? — уточнил Кнут.
— Днем было бы поздно, — объяснил Листов. — Мою роль мог бы уже получить один из этих бандитов.
— Вы же знаете, — произнес раздраженно Адольф, — я уже объяснял. Я не могу дать в этом спектакле еврею роль.
— Но какой же я еврей, — запричитал Листов, — вы только взгляните на меня! Перестаньте зевать — и взгляните!
— Я уже взглянул несколько лет тому назад. Если не вы, то кто же тогда еврей?
— Я — Листов, — строго сказал Листов, — я — Михаил! Прошу меня не путать…
— Фарс будем разыгрывать днем, — оборвал его Кнут.
Михаил сник.
— Я играл армян, таджиков, грузин, немцев — и ни одного еврея. Я, может, и артистом стал лишь для того, чтобы собратьев играть.
— Тогда вы им стали не в той стране, — заметил Кнут.
И вы знаете, что он ему ответил?
— Я тоже давно уже об этом думаю, — сказал Листов, — и я, пожалуй, таки поеду в ту сторону. Не затягивая.
— Вы хотите сорвать нам спектакль, — подытожил Адольф.
— Вы преувеличиваете, Ариэль, — вставил Поляков.
— Я вам не говорил — у меня тяга к гиперболе… Короче, они договорились, что после гастролей Адольф отвалит Листову солидную сумму и тот махнет в Израиль искать собратьев…
А борьба за роль Тевье меж тем продолжалась. Она шла несколько дней, в финал вышли Бугаев с Курдюмовым, они дрались физически, обвиняя друг друга в антисемитизме.
— Кто неделю тому назад кричал «жидовская морда?» — вопрошал Курдюмов, давая поджопник Бугаеву.
— Сраный интеллигент, — отвечал Бугаев и, изловчившись, посылал Курдюмова в нокаут. — Вы не кричите, вы думаете! Но то, что вы думаете, я никогда в жизни не смог бы произнести!
Силы претендентов были равны, и борьба за роль Тевье могла бы затянуться надолго, если бы однажды в театре не появился сияющий Бугаев с какой-то бумажкой в руке.
Он ей размахивал как знаменем перед решающей атакой.
— Вот оно, откуда твое сраное благородство, — орал Бугаев, — от бабушки!
Курдюмов побледнел. Бугаев продолжал размахивать бумажкой.
— Вот она — твоя Лея-Рейзл из аристократического рода! Не могли бы вы нам напомнить, ваше высочество, кем она была — принцессой, княжной? — Бугаев саркастически рассмеялся. — Княжна Лея-Рейзл Бухбиндер!..
Курдюмов плакал, как ребенок, Кнут пожалел его и тут же предложил другую роль.
— Будете играть мужа Хавы, — сказал он, — писаря Федьку Галагана.
— Странное какое-то имя для еврея, — удивился Курдюмов. — Да и фамилия тоже.
— Он — русский, — пояснил Адольф. — Одна из дочерей Тевье вышла замуж за русского.
Но Курдюмова вдруг заклинило. Поговаривали, что в детстве он перенес психическую травму.
— Хочу играть еврея! — потребовал он. — Или дадите мне еврея — или ухожу из театра!
Возможно, он надеялся, что за еврея в его карман потечет больше валюты, чем за русского.
— Не артачьтесь, — попросил Кнут. — Федька — вылитый вы, верзила с копной волос на голове. К тому же он очень похож на Горького.
Сходство с великим пролетарским писателем несколько успокоило Курдюмова.
— Ладно, — согласился он, — так и быть, сыграю вашего Федьку-Горького.
И тут же стал окать и прихрамывать.
— А хромать-то зачем? — удивился Кнут.
— Возможно, вы не знаете, — объяснил вновьиспеченный Федька, — но Горький после попытки самоубийства начал хромать на левую ногу.
Адольф действительно ничего об этом не знал, но хромать разрешил.
— Хотя Галаган не хромал, — добавил он.
После распределения ролей принялись за поиски лошади. Кнут хотел, чтобы она обязательно появлялась на сцене.
— Если уж у меня на сцене была доменная печь, — сказал он, — почему бы не вывести на нее настоящую лошадь? Из нее хотя бы пламя не вырвется!
Найти лошадь оказалось гораздо труднее, чем подобрать кандидата на роль Тевье, хотя от кобылы не требовалось, чтобы она была русской и коммунисткой. Кнуту предлагали породистых, откормленных рысаков, за аренду которых просили двух-трехгодовой бюджет театра. Наконец он догадался съездить в какой-то отстающий колхоз ленинградской области, где крестьянин продал ему за гроши старую клячу.
— Полгода проживет, это точно, — пообещал крестьянин.
— Вы уверены? — неуверенно спросил Адольф, рассматривая кобылу.
— Как пить дать! — заверил колхозник. — Я проживу еще год. Минимум!
— Какая связь? — деловито поинтересовался Кнут.
— Кобыла должна подохнуть после меня, — объяснил старик.
Этот странный довод почему-то убедил Кнута, и он привез лошадь в театр. Кобыла оказалась неплохой актрисой — Бугаев-Тевье ее спокойно, слегка подталкивая, выводил на сцену и столь же легко уводил. На третьей репетиции она подохла. Прямо на сцене. Ее впервые запрягли в телегу, она ее выволокла — и испустила дух.
Кнут погоревал и принялся искать новую лошадь. Вскоре он ее нашел — более молодую, здоровую и за ту же цену.
Но тут вмешалось министерство и категорически запретило лошади играть роль лошади. И в этом была виновата она сама — ее почему-то звали Сарра. Кнут клялся, что лошадь переименуют, что ничего еврейского в ней не будет — министерство категорически стояло на своем.
— Хватит, что мы вас выпускаем за границу, — сказали ему. — И потом — у вас достаточно актрис, которым мы платим зарплату. Нечего бросать деньги на ветер! Возьмите двух актрис — вот вам и лошадь!