Овод жужжит и кусает,
Смертная жажда томит,
Солнышко серп нагревает,
Солнышко очи слепит,
Жжет оно голову, плечи,
Ноженьки, рученьки жжет,
Изо ржи, словно из печи,
Тоже теплом обдает,
Спинушка: ноет с натуги,
Руки и ноги болят,
Красные, желтые круги
Перед очами стоят…
Еще экспрессивнее другое описание жатвы — в стихотворении «В полном разгаре страда деревенская», где читатель до такой степени вовлечен в мучительные переживания жницы, что физически, буквально физически, чувствует себя участником этой страды.
Только что в поэме «Мороз, Красный нос» мы прочли знаменитые строки:
Есть женщины в русских селеньях
С спокойною важностью лиц,
С красивою силой в движеньях,
С походкой, со взглядом цариц…
. . . . . . . . . . . . . . . .
В игре ее конный не словит,
В беде — не сробеет, — спасет:
Коня на скаку остановит,
В горящую избу войдет! —
как тут же в ближайших стихах обнаруживается, что и это богатое изобилие жизненных сил преждевременно обречено на оскудение:
И ты красотою дивила,
Была и ловка, и сильна,
Но горе тебя иссушило,
Уснувшего Прокла жена!
Чем сильнее восхищала Некрасова пышно цветущая жизнь, тем мучительнее была для него ее слишком ранняя гибель в трагическом русском быту.
Едва только ‘явилась перед ним (в стихотворении «Тройка») пышушая здоровьем красавица, жизненные силы которой так и бьют через край, как он уже заранее знает, что этому цветению жизни суждено отицвести раньше времени:
И в лице твоем, полном движенья,
Полном жизни — появится вдруг
Выраженье тупого терпенья
И бессмысленный, вечный испуг.
Эту «роковую судьбу» всякого изобилия жизненных сил Некрасов отмечал в своей поэзии всегда. Матрена Корчагина, героиня поэмы «Кому. на Руси жить хорошо», внучка «богатыря святорусского»— «осанистая. женщина, широкая и плотная», но проходит несколько лет, и она тоже отцветает до времени:
По мне — тиха, невидима —
Прошла гроза душевная,
Покажешь ли ее?
По матери поруганной,
Как по змее растоптанной,
Кровь первенца прошла,
По мне обиды смертные
Прошли неотплачённые,
И плеть по мне прошла!
Именно потому, что Некрасов так взволнованно. любил полнокровную, пышно цветущую жизнь, он был до такой степенй чуток к ее ущербу, увяданию и гибели. И тем сильнее была его ненависть к царившим в тогдашней России порядкам, что, по его убеждению, они-то и губили в течение многих веков присущие народу богатырские силы:
Вихорь злобы и бешенства носится
Над тобою, страна безответная.
Все живое, все доброе косится…
Борьба с этим гибельным строем, которым «косится» все «живое и доброе», не могла не оставить своего отпечатка на самой форме стихотворений Некрасова, на всем его поэтическом стиле.
II
Одно из самых совершенных произведений Некрасова— поэма «Мороз, Красный нос», написанная в пору, когда он вполне овладел своим стилем, — есть, в сущности, собрание песен, связанных между собою лишь самыми необходимыми звеньями повествовательного стиха. Первая часть поэмы включает в себя следующие в высшей степени певучие песни: «Три тяжкие доли имела судьба», «Голубчик ты наш сизокрылый», «Ну, трогай, Саврасушка! трогай».
Вторая часть вся сверху донизу переполнена песнями; «Голубчик, красавицу нашу», «Умер, не дожил ты веку», «Стала скотинушка в лес убираться», «Овод жужжит и кусает», «Сон мой был в руку, родная», «Долги вы, зимние ноченьки», «Стадо у лесу у темного бродит», «Я ль не молила царицу небесную?», «Лето он жил работаючи», «Вся ты, тропина лесная», «Вглядись, молодица, смелее», «Тепло ли тебе, молодица?»
Итого девятнадцать песен. Остальные фрагменты — повествовательного типа, но и они нередко преображаются в песню:
Не ветер гудит по ковыли,
Не свадебный поезд гремит,
Родные по Прокле завыли,
По Прокле семья голосит.
Вначале Некрасов удерживается на линии сказа, в пределах строго повествовательных форм, но в конце концов всецело отдается во власть песнопения.
Как известно, народ постоянно обращается с местоимением ты или вы ко всему, о чем он поет в своих песнях.
«Ты, заря ль моя, зорюшка!» — «Ты, поле мое, поле чистое!» — «Ты, дубровушка, ты, зеленая». — «Долина ты моя, долинушка». — «Ты, пчела ли моя, пчелонька!» — «Ты, береза моя кучерявая». — «Спасибо тебе, банюшка». — «Вы падите-тко, горючи мои слезушки».
Едва только народный певец упоминает о каком-нибудь лице или предмете, он обращается к ним непосредственно с прямой речью, так что из объектов его созерцания они становятся его собеседниками. Если, например, в песне появилось упоминание о ведрах:
По воду ходить, со горы ведра катить, —
можно заранее сказать, что в одной из ближайших строк появится прямое обращение к ведрам:
Ой, ведрышки мои, станьте полным-полны!
А если в песне упомянута гармонь, можно заранее сказать, что в одной из ближайших строк появится прямое обращение к ней:
Ты, гармонья, моя матушка!
Эти особенности народного творчества очень. отчетливо представлены в поэме Некрасова «Мороз, Красный нос», героиня которой разговаривает с живыми и неживыми предметами:
Заяц спрыгнул из-под кочи,
Заинька, стой! не посмей
Перебежать мне дорогу!..
Вся ты, тропина лесная!..
Крепче вы, ноженьки, стойте!..
Белые руки, не нойте!..
Зверь на меня не кидайся!
Лих человек не касайся…
Поцеловала и я, недостойная,
Белую ручку твою!..
Взрастил он тебя на приволье,
И вышел ты добрым конем.
Эта присущая народной поэзии система обращений с прямою речью к любому лицу и предмету отразилась в поэзии Некрасова постоянными переходами от третьего лица ко второму, постоянными прямыми обращениями к предметам своего повествования.
Поэма «Мороз, Красный нос» — вершина некрасовского творчества. Замечательно, что, начав ее в анапестическом и амфибрахическом ритме, он, когда дело дошло до наиболее задушевных и волнующих лирических мест, обратился к дактилю. Эти десять дактилических глав поэмы «Мороз, Красный нос» (начиная с XX главы, со слов «Станут качать», до XXХ главы) по пластичности и многообразию ритмики — непревзойденное явление даже в поэзии Некрасова. Четырехстопные, трехстопные, двухстопные дактили легко и свободно переливаются здесь из одной вариации в другую, причем каждому чувству и каждому образу соответствует своя вариация:
Станут качать,
Кверху бросать,
Маковкой звать,
Мак отряхать!..
. . . . . . . . .
Я ли о нем не старалась?
Я ли жалела чего?
Я ему молвить боялась,
Как я любила его!
. . . . . . . . .
Едет он, зябнет… а я-то, печальная,
Из волокнистого льну,
Словно дорога его чужедальная,
Долгую нитку тяну…
Здесь мастерство Некрасова в области многообразия дактилических ритмов проявилось с невиданной силой, которая и до настоящего времени остается в русской поэзии единственной.
Некрасов никогда не заботился о нарядной красивости создаваемых им стихов. Многие формы его демократической поэзии нередко возмущали реакционных критиков, которые в многочисленных журнально-газетных статьях называли его поэзию «вульгарной», «топорной», «корявой». Они были преднамеренно слепы к его мастерству, к его смелой новаторской технике, к его изумительной песенной силе.
Но Некрасов умел презирать их суждения.
…мой судья — читатель-гражданин.
Лишь в суд его храню слепую веру, —
сказал он в поэме «Уныние», разумея под читателем-гражданином революционно настроенную демократическую молодежь того времени.
Когда какой-то критик из реакционного лагеря стал нападать на стихотворения Некрасова, поэт горделиво ответил ему:
Против твоей я публики грешу.
Но только я не для нее пишу.
Те, для кого он писал, видели в нем выразителя своих собственных чувств и мыслей. Форма его стихов, именно вследствие своей демократической направленности, была в их глазах прекрасна.
Добролюбов писал в 1860 году от лица революционной демократии: «Нам нужен был бы теперь поэт, который бы с красотою Пушкина и силою Лермонтова: умел продолжить и расширить реальную, здоровую сторону стихотворений Кольцова». Из дальнейших его статей можно было понять, что этот поэт уже есть и что этот поэт— Некрасов.
В одном из своих писем Добролюбов говорил о Некрасове:
«Любимейший русский поэт, представитель добрых начал в нашей поэзии, единственный талант, в котором теперь есть жизнь и сила».
III
«Сейчас я прочел Ваш „Мороз“, — писал Некрасову сын декабриста Волконского. — Он пробрал меня до костей — и не холодом, а до глубины души тем теплым чувством, которым пропитано это прекрасное произведение. Ничто до сих пор мною читанное не потрясло меня так сильно и глубоко, как Ваш рассказ, в котором нет ни одного слова лишнего: каждое так и бьет вас по сердцу. Все это как нельзя более знакомо и близко мне, до 25-летнего возраста то и дело переезжавшему из деревни в деревню, от одного мужика к другому. Художественность же, с которой изложен Ваш рассказ, а главное, теплота чувства, которым он дышит, просто перевернули меня. Дайте мне возможность поделиться им с моим отцом, доказавшим на деле, как он любит русского мужика. Пришлите мне один экземпляр, а я тотчас же отправлю его в письме моему отцу в Италию. Он скажет Вам за него в душе самое искреннее русское спасибо».