Потом я проводил ребят, помог им взвалить мешки на спину и повесил замок. Вдруг, откуда ни возьмись, мелькнула птичка. Она села на колышек, перемахнула на заборчик — точь-в-точь, как та птичка.
А может, это и впрямь та самая? Откуда ж она вылетела? Из-под того бревна разве, которое торчит под крышей сарая?
Я ухватился за косяк и стал подбираться к бревну. Птичка заметалась. Она начала кружить вокруг меня, будто хочет отвлечь. Но я вскарабкался, заглянул под крышу — эге, родимые! Я увидел гнездышко, а в гнезде — маленьких птенцов.
Сколько?
Четыре голые шейки. Тоненькие! А головы большие! А клювы разинуты!.. А птичка-мамаша, бедная, волнуется, мечется вокруг меня, щебечет над самой головой. Жалко мне ее стало. Посмотрел в последний разочек и слез.
Тут меня окружили ребятишки:
— Зачем туда лез?
Мне сильно захотелось рассказать ребятам о птенцах: и какие у них головы большие, и как у них клювы разинуты, и какие у них шейки тоненькие… Потом я подумал: они доберутся до гнезда, разорят его… И я сказал:
— Это я искал, нет ли где еще утиля какого-нибудь…
— Для тех мальчиков? — сказала Любочка. — Я их видела, они прошли переулком, с мешками.
— Да-да, — ответил я и стал ждать Гершеля.
Он пришел веселый. В больнице, на чердаке, они откопали старую бронзовую люстру и еще много замечательных вещей. Они еле-еле дотащили мешок.
Тут я стал рассказывать ему про свою находку:
— Теперь понятно, почему та птичка все время кружила около нас. Она хотела увести нас подальше от гнезда. Такая умница!
Гершель умылся — он был грязный после чердаков — и мы подошли к сарайчику. Оглянулись— нет ли поблизости ребят — и тихонько вскарабкались по двери к гнезду.
…и тихонько вскарабкались по двери к гнезду.
Это очень интересно — живые птенчики в гнезде!
Вдруг мы заметили: две птички летают вокруг нас, жалобно пищат и стараются отвлечь нас от сарая.
Мы решили помочь птичкам и стали частенько носить им воду в жестянке и вареную картошку.
Гершель меня все уверял: птички-родители привыкнут к нам, поймут, что мы им зла не сделаем, и перестанут бояться.
Я никому не показывал гнездо — только Любочке. Она крепко-накрепко пообещала никому не рассказывать, где гнездо, и никого не водить.
И вот мы с ней пошли к сарайчику. Подсадил я ее. А она даже не знает, куда смотреть. И вдруг вскрикнула:
— Ой, какие крошечные! Малюсенькие!
— Ой, какие крошечные! Малюсенькие!
А гнездышко тоже маленькое, легонькое. Мне все казалось, что вот подует ветер и снесет его. Но это только так кажется, а на самом деле гнездо прилажено хорошо. Сверху — крыша; с одной стороны — край бревна, с другой — стена, а снизу тоже толстое бревно — вместо фундамента. И даже в самый сильный дождь здесь сухо и ни капельки не течет.
Каждый день, тайком от всех, я бегал смотреть на птенцов. Я еще никому не проболтался про гнездо, только папе и маме немножко рассказал.
Сегодня мы с Гершелем сидели у открытого окна. Окно выходит на огород Там папа обкашивал грядки. Он всегда встает чуть свет и уходит на огород. Вдруг Гершель не своим голосом закричал:
— Папа! Гони ее, гони!..
Что такое?! Я — прыг через окно. Папа махнул косой, и с крыши сарайчика стремглав бросилась тетина кошка. Папа поставил ногу на перекладину двери и подтянулся к гнезду. Мы с Гершелем перепугались.
— Кажется, во рту у Лакомки ничего не было, — сказал Гершель.
Папа оглянулся и тихо сказал:
— Пусто, дети. — Он спрыгнул и добавил — Чистая работа!
Мне стало грустно, я быстро вскарабкался к бревну — да, работа чистая! Ни-чего — ни птенцов, ни гнезда!
На сердце у меня защемило, и у Гершеля тоже, наверное. В траве мы нашли гнездо — оно валялось там целехонькое. Я подобрал его; оно было сплетено из соломы — точь в точь как корзиночка.
— Значит, Лакомка еще ночью расправилась с птенцами, а теперь пришла проведать знакомое место! — сказал папа.
— Птенцы ей, видно, пришлись по вкусу! — сказал Гершель.
А я никак не мог понять — как это она сожрала четверых детенышей? У нее у самой ведь маленькие, и тоже четверо. Они такие хорошенькие, черные с белыми пятнышками, и все барахтаются в решете у тети на печке.
Потом Лакомка пришла к нам — как ни в чем не бывало. Мы ее не колотили, не пинали ногами, а просто отворачивались от нее, до того она нам была противна, эта обжора! Даже маленькая Любочка целый день ненавидела ее.
А над сарайчиком долго кружились две птички. Потом они улетели. Может, они еще совьют где-нибудь гнездо, нанесут еще яичек и выведут других птенцов — лето впереди!
А мы дома сидели грустные — даже папа. И когда в окне появлялась черная с белыми пятнышками кошка, Гершель кричал с ненавистью:
— Она еще лезет к нам, эта противная Лакомка. Пошла прочь! Любочка, закрой окно!..
На пруду
Хмурым осенним утром подбежала ко мне Машенька:
— Дядя Изя, пойдемте!
— Куда?
— На пруд!
— Зачем?
— Лягушат смотреть!
— Вот еще, нашла время!
— Ай, ничего!
— Кто ж пойдет в такой холод?
— Мы пойдем в такой холод! — твердо ответила Машенька.
Мне понравилась Машенькина решительность. Все же я хотел было еще поспорить, но — где там! Машенька не слушает! Она несет мое пальто, шляпу, достает из-за шкафа мои калоши:
— Одевайтесь!
Я надел пальто.
— А ты разве так пойдешь, без ничего?
— Да, — ответила Машенька, — я пойду без ничего, я только надену ботики, натяну шапочку, накину платок, возьму пальтишко, и больше ничего!
Ладно! Мы вышли на улицу. Холодно! Вдоль заборов тянется пожелтевшая трава. Она подернута ледяной паутинкой. Холодный ветер забирается за шиворот. Как быстро промчалось лето!
— Куда ты меня тянешь? — сержусь я и поднимаю воротник.
— Сказано, к лягушатам!
— Ты думаешь, они сидят на берегу и ждут не дождутся тебя?
— Тебя — нет, — отвечает Машенька, — а меня ждут.
— Сомневаюсь! — ворчу я.
— Увидим.
Так мы с ней шагаем по осенней улице, закутанные и недовольные. Все сегодня какие-то недовольные. Вон теленок тети Улиты — тоже стоит скучный, сонный. А что ему: за лето густая шерсть выросла — лучше всякой шубы…
Мы перелезли через забор, обогнули большую лужу. Она вся затянута стеклом, то есть льдом. Машеньке охота побегать по льду, но я не пускаю — лед еще совсем молодой, тоненький…
Наконец, мы добрались до пруда и уселись на большом камне. Кругом тянутся огороды. Они теперь лежат пустые, голые, только стебли от подсолнухов качаются безголовые. Вдали скучает лохматый теленок — видно, ему надоело щипать невкусную траву.
— Где же твои лягушата? — спрашиваю.
— Ты все шумишь, злишься, вот они и не выходят!
— Ладно, можно помолчать.
Мы с Машенькой притихли.
Мы с Машенькой притихли.
Я вспоминаю: совсем недавно мы приходили сюда, и под каждым камешком, под каждым кустиком сидели зеленые лягушки и встречали нас веселым и оглушительным: ква-ква!
Теперь здесь тишина, безмолвие. Никто не ходит, никто не колотит вальками белье на мостике. Скоро-скоро вдоль берегов заблестит первый хрупкий ледок! В конце концов, даже неплохо, что Машенька привела меня сюда. Сам я никогда бы не собрался в такое пасмурное, неприветливое утро…
Вдруг в тишине раздалось одинокое негромкое кваканье:
— К-в в-вааа…
— Тш! — Машенька приложила палец к губам и строго посмотрела на меня, — шш!
— Ладно! — киваю я головой.
Через минуту, слышим, тоненько отозвалась другая:
— Кв-ва…
Мы с Машенькой замерли и давай подслушивать лягушачий разговор. Летом мы часто бегали на пруд и научились немножко понимать лягушачий язык…
Вот, слышим, одна лягушка говорит:
— Прр-р-роснись!
Другая, видно, постарше, отвечает:
— Пр-р-рохладно тебе?
Маленькая отвечает:
— Мор-р-р-р-роз пр-р-р-роби-рр-р-р-ает…
Большая говорит:
— Зар-р-р-ройся поглу-у-у-бже…
Потом стало тихо, только пузыри показались на воде: маленькая зарывается в песок. Потом, слышим, опять большая:
— Ква… хва… хватит!
А маленькая сонно просит:
— Р-р-р-расск-ажи!
Это она просит мать рассказать ей перед сном сказку. Мы с Машенькой притаились, сидим тихонько, как мышки. Машенька только улыбается и все грозит мне пальчиком: тише!
Большая лягушка отвечает:
— Др-р-р-ремать надо.
Маленькая сквозь сон:
— Согр-р-р-рей меня!
Большая бормочет:
— Прр-р-рижмись! Ква-ква, спит тр-р-р-рава, пр-р-р-руд заснул…
— Я то-же, — тянет маленькая.
— Др-р-р-р-емать! — из последних сил проквакала большая и затихла.
— М-м-м… — неразборчиво отозвалась маленькая и тоже заснула.
Стало тихо. Мы не шевелились. Я вдруг заметил, как в воздухе запрыгали редкие легкие снежинки. Они тихонько падали на землю — здесь одна, там — другая… Мы молчали — и старая-престарая верба на берегу пруда молчала вместе с нами.
Потом мы поднялись и осторожными шагами, точно боясь разбудить кого-то, пошли домой. Мы не разговаривали с Машенькой, но оба мы, и я и Машенька, думали о лягушках и желали им, всем лягушкам, всем жабам и всем лягушатам, спокойного сна подо льдом и под снегом. Над ними будут трещать морозы, гулять метели, шуметь бураны. Над ними будут вставать короткие студеные дни и долгие зимние ночи… Но потом снова придет звонкая, солнечная весна, мы снова встретимся с ними на пруду, и они будут снова весело встречать нас, распевая на своем языке:
— Ква-ква, пришла весна — ква а-а…
Вася-Василёк
Соседка постучалась в окошко:
— Есть кто дома?
— Никого!
— Где ж мама?
— На огороде.
— А папа?
— На работе!
— А ты что, Василёк?
— А я еще сплю!
Соседка пошла на огород, а Вася потянулся, зевнул после сладкого сна и вскочил: одеваться! Так везде водится — как встанешь утром, так одеваться. А долго ли Васе одеться? Весь его наряд состоит из синих с красной каемкой куцых штанишек на резинке. У вас, наверное, тоже есть такие — называются: трусики!